Современные венгерские повести - Енё Йожи Тершанский

В этот самый момент прибыл Грашши. Я кинулся навстречу ему с рапортом. Позади него вышагивали, словно на строевой подготовке, два капитана.

Я козырнул, доложил о себе. Полковник прервал меня и протянул мне руку.

С чего бы это он? По слухам, на него это не похоже.

— Послушай, старина, — начал он. — Ты задаешь слишком много работы органам, занимающимся проверкой людей. Отсылаешь каждого в городскую комендатуру!

Грашши отпустил мою руку и повел меня на перрон, где было меньше народу. По дороге он положил мне руку на плечо, почти обнял.

— Ты прибыл сюда недавно, но, кажется, присутствовал позавчера на совещании офицеров?

— Так точно, был!

— Вот видишь! Не обременяй ты нас этим сбродом. Хватит с нас и тех, кто в городе!

— Я прошу разрешения останавливать идущие сюда составы как можно дальше от города!

Услышав это, он на мгновение остановился, посмотрел на меня, словно обдумывая ответ:

— Поезда должны прибывать сюда точно по расписанию! Будто ничего не случилось. Чтобы никакие тревожные слухи из города не выходили.

— Осмелюсь доложить, господин полковник, поезда из города не выходят и это дает повод для разных тревожных слухов.

— А ты отправляй их из города! — резанул он воздух рукой.

— Жандармы расправляются с пассажирами!

Мы вышли на перрон, где стояли мои караульные и жандармы.

Полковник продолжал:

— Это нелепо!

— Так точно!

— Нелепо, что ты употребляешь такие слова.

Я промолчал. Он говорил тихо, словно просил: «Не посылай ты нам на шею столько штатских! У тебя же есть солдаты! Вот с их помощью сам и распорядись этими людьми!»

— Я прошу разрешения самому следить на вокзале за ходом проверки документов.

— Правильно, сам и распорядись теми, кто здесь…

— Я прошу разрешения отправлять к вам только подозрительных.

— Я же сказал тебе, не посылай никого!

— До сих пор жандармы брали пассажиров без разбора. Я прошу разрешить мне самому производить проверку документов.

Полковник взялся за пуговицу моей шинели.

— Я думаю иначе! Кстати сказать, документ не имеет никакого значения. У людей полно фальшивых бумаг. Документ тоже может быть фальшивым. А тебе и твоим людям трудно установить подлинность документов. Но есть и другие соображения!

— Осмелюсь доложить, относительно других соображений я инструкций не получал.

— Сейчас получишь! — неожиданно заорал он. Потом, понизив голос, продолжал: — Вместо проверки документов ты сам распорядишься своими задержанными, понял меня?

Теперь я решил заупрямиться.

— Я прошу точного приказа: проверять мне документы у пассажиров или всех отправлять в комендатуру.

— А другие возможности вам не известны?

— Других возможностей я не могу себе представить.

— Я немедленно снимаю вас с должности! Приказ поступит сегодня же! — прошипел он. — Можете идти!

Не попрощавшись, сделав лишь презрительный жест рукой, он направился к выходу.

Поздор

Я ни о чем не хотел знать и только твердил про себя: хватит с меня этого! Лучше я буду думать о чае с ромом, о «фордах-мармонах». Ну и еще, пожалуй, о бензине. Да и что бы я мог сделать в этой обстановке? Залить эрзац-ром в паршивый солдатский чай? А откуда мне взять эрзац, если хозяйственное отделение штаба присылает только настоящий ром? Или, может быть, я должен был приказать подлить воды в бензин, чтобы не заводились моторы машин? И этого я не мог сделать, разве что самолично, без свидетелей, чтоб никто не выдал меня. Но когда это можно было сделать? Только ночью! А это значит — часовой открыл бы по мне стрельбу! Приятели, друзья и товарищи, господа хорошие! Ведь у бочек с бензином выставлен часовой, и если он в темноте услышит хоть малейший шорох — бах-бабах! А особенно в те дни — ведь город так и кишел переодетыми в венгерскую военную форму партизанами!

И все же с бензином я кое-что сделал. Меня поймал господин майор Кормош из генштаба и говорит: «Сынок, организуй мне двадцать литров бензина, мне нужно срочно выехать по важному делу». Я помчался на мотоцикле в нашу казарму и достал там бензин. Двадцать литров. Наверно, летчики отказались дать ему горючее. Точно, летчики — они все эти дни где-то тихо отсиживались! У них, видите ли, сразу бензин кончился! Словом, арестованные брели днем пешком, как побитые собаки, в район летнего пляжа. Так вот этот Кормош тоже туда покатил. Впрочем, что я говорю «покатил»! Полетел! Пардон, он же господни майор генштаба Кормош. Он остановил побоище. Лично сам.

Если бы я не достал ему бензина… Часа два прошло бы, прежде чем он решился бы отправиться туда пешим ходом. А скольких людских жизней это стоило бы? Многие обязаны мне своим спасением. И готов спорить, ни один из них не знает об этом!

Сабо

Пехотинцу хорошо известны эти петлицы: красные на черном бархате — генштабист! При виде их даже у офицеров начинают дрожать колени. И все же…

В два часа пополудни на маленьком вездеходе туда прибыл один майор-генштабист. Я даже не добавляю «господин». К чему? Просто «майор». Его машина еще остановиться не успела, а он, открыв дверцу, уже кричал точно помешанный:

— Прекратить огонь! Прекратить огонь!

От той партии уцелело человек пятнадцать — двадцать. Что делать с ними?

Дорнер и жандармский штабс-фельдфебель до того вошли в раж, что лишь молча переглянулись: ну, этих-то уж нельзя оставлять!

— Ты — солдат, — проговорил жандарм, — ты иди и докладывай!

Сказав это, он попятился, став позади оставшейся кучки людей. А Дорнер вышел вперед. Он так лихо вытянулся по стойке «смирно!», ожидая, пока подойдет генштабист, как фельдфебелям из юташской унтер-офицерской школы и не снилось. Майор генштаба остановился перед ним, словно перед каким-то столбом.

— Честь имею доложить: эти здесь все равно всё видели, всё знают… Разрешите нам закончить работу.

Генштабист смотрел-смотрел на Дорнера, потом перевел взгляд на кучку людей, а Дорнер продолжал:

— Мы и так собирались закончить и пойти обедать…

При этом Дорнер размахивал руками, чего не позволил бы себе даже господин унтер-офицер Шашвари.

Было по-прежнему холодно; это особенно чувствовалось, потому что мы стояли без дела, не двигались.

Генштабист не спеша стянул с левой руки перчатку. На среднем пальце у него было кольцо с печаткой; указательным пальцем он ловко повернул печатку вовнутрь, к ладони, и в ту же секунду нанес удар. Потом ударил второй и третий раз, голой рукой, без перчатки. У Дорнера на физиономии показалась кровь.

Я тут же подумал: да, Дорнер, ты заслужил оплеуху за эти три дня. Но он не сдавался. От последнего удара у него даже