Современные венгерские повести - Енё Йожи Тершанский

Поздор не любил противоречий. И если его собеседник высказывал какие-нибудь сомнения или предположения, то он принимал это за ложь. Вот и сейчас он слушал, слушал рассуждения Бюки, повторяющиеся, как вздохи, и, когда тот заговорил о двух последних днях и затем о последнем вечере, не выдержал:

— И все-таки несколько фрицев остались в городе. Одному дьяволу известно, откуда они взялись, и какое право имели быть здесь. Но я хорошо помню, что некоторые жандармские офицеры уж очень лебезили перед ними, объясняли что-то по-ихнему, по-немецки. Рядовым чинам, конечно, невдомек было, о чем у них разговор. Нет, немцев немного было, взвода полтора. Да и не всех их приставили к жандармам. Они несли охрану во дворах. А по домам проверять документы ходили жандармы.

Бюки утвердительно и даже с каким-то воодушевлением кивал головой.

Он не возражал даже против того, что немцы якобы предпочитали не выходить на улицы, наблюдали за событиями из домов да со дворов. Что ж, так и должно быть. И особенно пришлось Бюки по душе, что немцы даже помогали жителям: что-то объясняли им с помощью жестов, что-то говорили, чего жандармам, разумеется, было не понять.

Правда, этим Бюки вовсе не хотел подчеркнуть, что он во всем согласен со своим собеседником. О нет! Далеко не согласен!

Сабо слушал, слушал и наконец сказал:

— Немцы получили какой-то приказ, примерно на третий день, в полдень. И пришлось им убираться восвояси. Шкуру свою паршивую спасать.

При этих словах Бюки состроил недовольную гримасу и отвернулся. Но Сабо не заметил гримасы и продолжал говорить. Тогда майор, задыхаясь от злобы, прохрипел:

— Вас не спрашивают! Ясно? Я разрешаю вам говорить, только когда вас спрашивают!

Волнуясь, майор начинал хрипеть и этим невольно пугал собеседника.

— Ясно?

— Ну, ладно, ладно. Ясно… — согласился Сабо, и у него сразу пропало желание поддерживать беседу.

В разговоре о третьем дне событий в Новом Саде не участвовал лишь Тарпатаки. Он догадывался, что причиняет боль майору, понимал, чего тот наивно ожидает. Впрочем, наивно ли? А может, нервишки у майора сдают? Мягко говоря, расчувствовался. Что касается его, Тарпатаки, то он был оскорблен. И поэтому говорил только в том случае, если к нему обращались. И если было что сказать. По своей же воле рассказывать о событиях он перестал еще весной.

Бюки

С шести часов утра я стоял в подъезде банского дворца вместе со стражей, так сказать, за спиной у часовых. Ждал рассвета, наступления дня. Не знал, что в такую пору может быть туман. Откуда он взялся? Уж не с замерзшего ли Дуная? Впрочем, какое это имеет значение? Туман возник в тот момент, когда тьма на площади перед дворцом начала рассеиваться. Пришлось ждать.

Ждал я долго. И тем не менее, когда решился идти, вокруг царил полумрак. Так что вечером я не посмел бы отойти от зоны, находившейся под наблюдением часовых, и на десяток шагов.

На всем протяжении обычного пути до дома никто ни разу не остановил меня, не проверил документов. Никто даже не окликнул. Правда, я шел, как предписывалось я инструкции — посередине улицы, кобура расстегнута, курок пистолета взведен. Я был готов к любым неожиданностям, и это придавало мне смелости.

На углу топтался патруль. Заметив меня, солдаты замерли по стойке «смирно», подняв руку к головному убору.

Лениво козырнув, я было прошел мимо, но тут мозг мой пронзила мысль: вдруг они подумают, что я переодетый вражеский лазутчик, ведь я не сказал им ни слова. Солдаты были не из моего батальона, следовательно, не знали меня. Надо было что-то сказать им.

— Кто командир? Почему здесь?

Один из них — младший унтер-офицер — бойко выскочил вперед и затараторил. Как только он начал свой рапорт, я понял, что они или уже совершили какое-то дельце, или готовились к нему. Но я не подал виду и с напускной строгостью приказал:

— Чтоб никаких нарушений порядка! Продолжайте действовать по инструкции! — и пошел дальше, опасаясь, что придется отдавать еще какие-то распоряжения, если патруль начнет докладывать обстановку.

Я не знал, что буду делать дома. Просто шел домой, полный надежд. Меня встретили такими причитаниями, что, если бы я не видел своими глазами семью в добром здравии, можно было подумать: кто-то погиб.

В полночь, тут же сообщили мне, патруль явился проверять документы у соседей. Взяли престарелого владельца дома — серба, говорящего даже немного по-венгерски.

Услышав переполох у соседей, мои проснулись, оделись и стали ждать, уверенные, что минут через десять — пятнадцать придут и за ними.

Моего денщика, который в ночную пору обычно спал беспробудным сном, с трудом разбудили и поставили к воротам, разумеется, со стороны двора. Если появится патруль и начнет стучать, думали мои домочадцы, их встретит свой же солдат, в такой же форме, который сможет и ответить, как положено, а коли понадобится, то и дать отпор.

Но нашего дома облава не коснулась.

Ответственность за мою семью настолько вывела денщика из состояния равновесия, что он успокоился лишь когда я появился в доме. Мои же встретили меня в таком страхе и тревоге, что я, не мешкая, распорядился:

— Сейчас же на вокзал! Хватит этих ужасов!

В этот момент во мне так и пылала ненависть к коменданту города.

Сынишка Золтан бросился мне на шею:

— Ты тоже пойдешь с нами, папа?

Жена посмотрела на меня запавшими от бессонницы глазами. В ее взгляде были надежда и благодарность и в то же время какое-то недоумение. А настороженный блеск глаз выдал мне ее тайную мысль: «Хочешь отправить нас, а сам снова примешься волочиться за той женщиной?!»

На одной руке у меня повис Золтан, другой я обнял жену и сказал:

— Дорогая! Неужели ты не чувствуешь, как опасно оставаться здесь?

Она утвердительно кивнула: дескать, да, чувствую, и тем не менее… Я ведь говорила об этом еще в начале января. Тогда ты рассеял мои подозрения.

Натренированная мужская наблюдательность помогла мне прочесть в ее взгляде даже легкое осуждение: «Хочешь вновь пробудить во мне ревность? А ведь тогда ты так хорошо все объяснил».

Действительно, в прошлый приезд жены я убедил ее, что все ее подозрения не имеют под собой никакой почвы. А раз так, то нечего и ревновать.

На помощь мне пришла Милена. Когда жена увидела ее грубоватую, природную красоту, то прежние подозрение развеялись как дым, и она все внимание обратила на эту женщину.

О Милене я никогда не упоминал в письмах. «Значит, и здесь что-то