Современные венгерские повести - Енё Йожи Тершанский

Капитан не разрешил.

И еще одного штатского сочли подозрительным. Патруль из семи человек с двумя задержанными, которым не дали даже надеть пальто, удалился.

Было ясно — их повели в клуб левенте.

Некоторые знали майора, начальника патруля. Его звали Эмиль Коварец. Призван, говорили, из резервистов.

Тучный доктор с одним штатским поспешили подняться в номер за документами соседа по столу. Хрустя от волнения пальцами рук, появился хозяин гостиницы Дундьерски.

— Ужасно неприятно, ведь я лично знал обоих. Но напрасно я твердил майору, что ручаюсь за моих жильцов!

Подполковник и еще один офицер — великое дело! — решили в полуночный час проделать по улицам путь в несколько сот метров.

Попытка увенчалась успехом.

Бледные и усталые, они до рассвета, наверно, рассказывали о том, что еще немного и было бы поздно.

Все то время, пока они хлопотали за задержанных, из какого-то помещения неподалеку от них доносились глухие звуки выстрелов.

Поздор

В ту ночь нам тоже не пришлось поспать как следует. Хотя мы с приятелем нашли неплохую комнатушку: днем в ней можно было резаться в карты, а ночью — подремать.

Когда комнатка была уже найдена, после ужина — гуляш с фасолью (причем мяса вдоволь) — я получил два распоряжения. Они пришли не одновременно. Сначала — одно, потом — другое.

В просторном помещении в присутствии двух жандармов надо было заносить в протокол некоторые показания допрашиваемых. Привели мужчину, он был с непокрытой головой, в рубашке. Допрашивал не я. В мою задачу входило записывать данные. Один жандарм вел допрос, другой бил жертву. Потом они менялись ролями.

Когда привели следующего, я вышел «по нужде», как объяснил жандармам, но обратно уже не вернулся. В здании слышались глухие выстрелы.

В коридоре я столкнулся с Шани Кепиро.

— Вот хорошо, что не спишь, — обратился он ко мне. — Пойди в большой зал и дай почитать людям эту книгу. А то преступники чрезмерно взволнованы. Нам же не хочется пачкать мебель. Всему свое время.

Сказав это, старший лейтенант сунул мне томик Йокаи. «Золотой человек» — прочел я на обложке. Юбилейное издание.

Я даже обрадовался.

В большом зале воздух был ужасный.

Я нашел какого-то еврея-учителя. Ему и поручил читать вслух.

Проходя через двор, я у одного открытого окна увидел трупы. С улицы во двор как раз осторожно пятился грузовик, и пистолетных выстрелов теперь не было слышно.

В нашей чудесной, уютной комнатке мой приятель, лейтенант, крепко спал. Я тихо закрыл за собой дверь.

Сабо

Если и этой ночью поспать не удастся, ноги протянем, думал я.

На стадионе нам отвели под ночлег теплую раздевалку. Каждому выдали по полному котелку гуляша с фасолью. Мяса — до половины. Дали хлеба, белого, какой пекут в городе, и на двоих по бутылке вина.

Дорнер не без гордости сказал:

— Вот ведь уважают нас!

Пулеметчик тоже навалился на гуляш и без хлеба быстро опустошил котелок. Полагающуюся ему часть вина он добросовестно отлил себе в флягу и возвратил бутылку напарнику. И уже из фляги за один присест выпил всю порцию.

Винцо было доброе — «Пуштамергешское».

От печки в раздевалке стало жарко, и мы начали разоблачаться. Тут была солома; на нее и ляжем, решили мы. Даже одеяла расстелили.

Первым лег пулеметчик. Глубоко вздохнув несколько раз, он сразу же захрапел. Потом вдруг вскочил и направился к выходу, но до двери не дошел: вся порция вкусного гуляша и огненное «Пуштамергешское» хлынули из него прямо на пол.

Те, кто ел медленно, продолжали выгребать ложками из котелков. Пулеметчик же вернулся на свое место, лег и тут же заснул, сильно захрапев.

Двум солдатам Дорнер приказал вытереть пол…

Вместе

Бюки говорил все медленнее и все глубже погружался в свои мысли, словно забыв (или желая забыть) о сказанном раньше.

А ведь забыть того, что было, невозможно. Каждая минута, каждый час мучительных действий, выполненных по приказу начальства, накрепко запали в памяти.

— Человек как скотина: куда гонят кнутом, туда и идет.

Потом вспомнилось, что людей из здания гимназии да и из клуба левенте в качестве своих пленников или заложников увезли немцы. Дело в том, что они появились в городе к вечеру второго дня и оставались весь третий день. А потом вдруг исчезли, как туман под утро. А с ними и масса арестованных. Одно, несомненно, связано с другим!

О немцах Бюки говорил со злобой, особенно, правда, не конкретизируя. Немцы — штатские, торговцы — основательно попотрошили Венгрию. За сало они расплачивались губными гармошками, за пшеницу — тканями из древесного волокна; одежда из этих тканей, стоило лишь попасть в ней под дождь, садилась вдвое. Все это не Бюки выдумал.

Но чуть только речь заходила о немцах-военных, он поднимал палец вверх. О, армия — это другое дело! Мы с вермахтом под одним знаменем. Это дело чести! Военная присяга! Боевая дружба!

Эти слова тоже не им были придуманы, но он повторял их с таким пылом, словно жизнь его зависела от убеждения в том, что честь, присяга и дружба с немцами в бою выдержат любое испытание.

Как это ни странно, Бюки верил в то, что немецкие части, осуществлявшие контроль над карательными операциями, убрались из города на третий день под воздействием возмущенной мировой общественности. Поэтому они и прихватили с собой свидетелей, так сказать, надежных людей, чтобы потом те подтвердили: дескать, не немцы совершали здесь злодеяния…

Им, рассуждал Бюки, нужны были пользующиеся доверием свидетели. И если немцев попытаются обвинять, то, по всей вероятности, германская дипломатия тут же в качестве живых свидетелей представит Международному трибуналу достаточное количество истинных христиан, объявив их «жертвами».

Ничего не скажешь, немцы всегда работают чисто. Комар носа не подточит. А среди свидетелей-христиан будут и сербы. Более того, возможно, припасут еще и евреев!

О том, как может закончиться война, Бюки думал редко. А если думал, то им овладевали грустные мысли. Русские легко могут развеять в прах все его надежды, стоит им захватить в плен и этих свидетелей и солдат, выделенных для их охраны. В этом случае, к сожалению, рассчитывать будет не на что.

Сомнения Бюки и его надежды были непонятны остальным. Только один Тарпатаки подозревал, что все это имеет свои основания, ведь не случайно жена Бюки приезжала в Новый Сад тайком на рождество. Да не одна, а даже с сыном! Жила там нелегально и в последующие дни. Он, Тарпатаки, получал письма от жены. Как и все женатые. Почта привозила их даже сюда! А