Современные венгерские повести - Енё Йожи Тершанский

типа. Или, правильнее сказать, когда этот тип увидел Дорнера. Впрочем, все произошло не совсем так, как представлялось мне поначалу. Этот идиот — надо же было ему оказаться здесь! — сидел, несмотря на стужу, у стены, опустив закутанную в окровавленное полотенце голову. А рядом шеренгой стояли люди; их было с добрую сотню. Мы как раз въехали во двор с очередной, наверно уже третьей, группой задержанных. Дело-то было к полудню. И черт бы побрал этого беднягу — именно я пришелся ему не по душе. Он с трудом поднялся на ноги и, шатаясь, махая руками, стал показывать на меня, сопровождая жесты выкриками, что я-де убийца и все такое прочее. К моему счастью, разобраться в мешанине его слов было трудно. Он напоминал пьяного или человека, прикидывающегося пьяным, — голос его то и дело осекался.

«Черт побери! И чего это он вздумал накинуться на меня, ведь люди на нас глазеют», — подумал я и схватился (совсем не по-уставному) за хлястик шинели Дорнера. — Господин капрал! Этот тип явно соскучился по вас.

И действительно, стоило Дорнеру взглянуть в сторону кричащего, как однажды уже умерший электромонтер неуверенной походкой вдруг двинулся к капралу, сразу же позабыв обо мне, хотя только что проклинал меня.

Ну, а Дорнер показал бедняге, где раки зимуют: так саданул его прикладом, что тот рухнул, словно срубленное дерево.

Признаться, мне тогда стало очень жаль несчастного: нет, чтобы умереть утром от пули, а то вот теперь, в такой мороз, валяйся на снегу и коченей.

Стоявший поодаль старший офицер — чина я не мог различить — видел эту сцену и, очевидно, довольный энергичными, по-военному решительными действиями Дорнера, подозвал его к себе и что-то спросил. Когда бравый капрал довольно тихим голосом доложил о случившемся, до меня донеслись слова офицера:

— Капрал! В награду отведите-ка их на пляж!

Это относилось ко всей толпе, а не только к человеку, у которого здоровенная шапка из махрового полотенца уже превратилась в какую-то красную бесформенную массу, примерзшую к воротнику пальто.

Так вот, когда мы пришли к реке, то обнаружили, что она покрыта толстым слоем льда. Доносились звуки пулеметных очередей: стреляли выше по реке. Колонна остановилась. Наше отделение оказалось в ее хвосте. Такую тьму людей надо было охранять, по крайней мере, двум отделениям: одно — в голове, другое — в конце колонны. А с нами был всего один жандарм, фельдфебель, кажется.

Над рекой стелился туман, где-то явно далеко от нас строчил пулемет.

— Погодите, — махнул в нашу сторону рукой Дорнер, — я погляжу, что за лед. — И направился к реке. Но дальше фельдфебеля, тоже спустившегося к реке, он не ушел. Остановившись рядом с жандармом, Дорнер о чем-то посовещался с ним и сказал: — Чего тут мудрить, все ясно! Пулеметчик и еще двое — кто хочет — ко мне! Остальным оставаться на месте!

И мы вчетвером пошли вперед. По льду. Толпа штатских заподозрила что-то недоброе, да это и не удивительно. Люди все видели и все слышали!

«Не мешало бы сюда, на лед, мостки покрепче», — мелькнуло у меня в голове. Эту же мысль высказал фельдфебель:

— Эх, доску бы подлиннее! Ну, да на нет и суда нет! Хорошо, что хоть топор захватили!

И топор-то взяли не мы, а те, кто шел в голове колонны. Теперь нам надлежало сделать большую прорубь. Когда отверстие было готово, решили расширить его гранатой. Одной, разумеется, мало, сделали связку. Все это подсказывал фельдфебель. Уж он-то знал дело!

Взрыв. Мы подбежали к проруби, заглянули в нее. Как странно! Вода ласково плескалась, словно разговаривала с нами. Ну прямо как в колоде на пастбище, к которой на водопой ходит стадо…

Теперь можно было подводить штатских.

Первого подвел к воде жандармский унтер-офицер, но в этот момент толпа позади нас загудела.

— Пойди посмотри за ними, — взглянув на меня, распорядился Дорнер.

«Надо же, именно сейчас, когда начинается самое интересное!» — подумал я.

Тут одна женщина, оторвавшись от общей очереди, бросилась ко мне, умоляя взять ее ребенка. Мальчику было лет семь.

— На кой черт он мне, — пробормотал я, хотя на нем была красивая шубка.

Вот тогда-то и раздался первый выстрел. Я стоял спиной к проруби и только хотел повернуться, как женщина обхватила мои колени…

Вместе

— Хватит! — орал Бюки всякий раз, когда Сабо собирался рассказать все по порядку о том, что произошло у реки. Бюки вскакивал, вскидывал вверх руки, словно желая уцепиться ими за что-то, и хрипел: — Хватит! Довольно!

Движения, жесты майора были широкими, эффектными — прямо хоть на сцене играть ему, — но, несмотря на то, что он повторял их в пятый, шестой, десятый раз, она не вызывали улыбки у остальных, а тем более у капрала Сабо. И каждый раз после слов: «Женщина обхватила, мои колени, а рядом дрожал мальчонка лет семи…» — он растерянно замолкал.

А ведь сколько раз Сабо пробовал закончить рассказ о событиях того часа, о том, что пережил он сам, что увидел, когда, наведя порядок в последних рядах колонны, снова смог наконец вернуться к проруби.

Не поведав этого, он, по сути дела, не мог продолжать свой рассказ, ведь из памяти не вычеркнешь виденного. Ни одного шага из тех, что вели назад, к реке.

Такое можно пережить лишь однажды. Хотя, впрочем, лучше не переживать ни разу. Да, лучше ни разу!

Бюки то и дело скороговоркой бормотал себе под нос:

— Убийцы, убийцы вы все! Как это я оказался среди вас!

А Сабо именно в этот момент делал умозаключение: «Никакой разницы между нами нет. Все мы одинаково погрязли в этом дерьме — тогда и теперь. Только тогда жарко было, а сейчас — холодно. Черт побери! И чего это меня так трясет, больше, чем других? Ведь заслужили-то поровну. Иначе бы не держали нас здесь вместе. Там, наверху, все известно. Возьмем того же электромонтера с обмотанной головой. Кто передал его нам? Господин майор! Сам ведь признался в этом! А почему было не устроить его в госпиталь, когда утром бедняга притопал в комендатуру?!»

«Там, наверху, все известно!» Сабо имел в виду не господа бога. Лик божий капрал хранил в душе с детства, хотя сейчас он изрядно поблек от солнца, от ливней, от снежной слякоти и потока матерщины, а также от обилия выпитого спиртного. Не божью мудрость, а силу над собой чтил Сабо более всего.

Речь больше не заходила о махровом полотенце на голове расстрелянного и воскресшего электромонтера. Но не потому, что они сами себе запретили говорить об этом. Ни у