Среди болот и лесов - Якуб Брайцев

– Што-то чудно! Как бы подвоха какого не было? – недоуменно заговорили более трезвые.

– Ничего, нас сила, отчиняй казенку! – гаркнули голоса. Толпа кинулась к крылечку; двое одновременно ухватились за ручку двери, разом рванули. Дверь с треском отворилась настежь; вторую дверь открыли ударом ноги, чуть не сорвав ее с петель, в дверях произошла давка.

Задние с криком и гамом напирали.

– Бей окна, влезай! – нетерпеливо кричали позади.

Раздался звон разбитых стекол; рамы были мгновенно проломлены. Люди лезли в казенку, хватали бутылки водки, торопились тут же пить.

– Подавай сюды, всем хватит! – шумели в напиравшей толпе.

В руках замелькали бутылки, захлопали пробки, вышибаемые сильными руками ударом в донышко.

Пили из горлышка без передыху; соседи вырывали бутылки из рук, начались ссоры, ругань, возникли драки. Мужики у своих саней наблюдали разгром казенки.

– Глянь, пьют, а мы што? – крикнул один из них.

– Пойдем, братцы, согреемся!

Не прошло каких-нибудь полчаса – часу, как от запаса водки в казенке остались лишь одни пустые бутылки. Захмелевшие люди заорали песни, двинулись группами, кто по площади, кто по краю ее. Порядочная толпа подошла к синагоге.

– Эй, селедошники, слазь с коней! – стали приставать к стражникам хлопцы. – Што вы – синагогу обороняете?

– Там отряд самообороны во дворе, – ответил стражник.

Опьяневшая толпа загудела, заорала и полезла ломать ворота. Кто-то бросил пустую бутылку в окно синагоги, туда же полетели палки сломанной ограды. Звон разбитых рам, крики толпы привлекли еще большее скопление людей у синагоги. Десятка полтора стражников совершенно растворились в этой массе. Мороз заставил их слезть с коней. Они, чтобы согреться, топтались на месте.

Руководители отряда самообороны опасались еще одной беды: пьяная толпа могла поджечь синагогу. Это погубило бы весь отряд!

На другой стороне площади тоже начались буйства. Оттуда неслись раскатистые удары железа об железо – разбивали замки лавок. В первую очередь сломали запоры «железных» лавок, где были взяты ломы, топоры, разновесы. Вооружившись этими орудиями, громилы бросились к еврейским лавкам. Но сбить замки оказалось нелегким делом: лом их не брал, топоры высекали снопы искр.

Смекалистый хлопец предложил надежный способ: разновес в 20 или 40 фунтов навязывали на пару длинных шарфов, снятых с шеи. Двое, раскачав гирю за свободные концы шарфов, били ею по замку. После немногих ударов замок разлетался.

Когда в руках людей замелькали трубки сукна, шелка, пестрого ситца, миткаля, ботинки, сапоги, заблестели галоши, не оставалось уж ни одного равнодушного человека среди тысячного скопища зрителей.

– Ня рушь, это мое! – орал, ухватившись за трубку сукна, парень; другой тянул ее к себе. – Ты схапив, так думаешь и пан! – Оба валились на снег, хрипели, матерились. В другом месте наиболее шустрый парень успевал вырваться из кольца цепких рук, мчался по площади, удирая от погони, но неизбежно сталкивался с другими свитками, шубами, армяками; дело кончалось опять же жестокой схваткой и потасовкой.

Иной раз трубки в этой борьбе раскатывались, десятки рук хватались за ленту и тянули ее во все стороны. Лента рвалась в клочья; у некоторых оставался лишь зажатый в кулаке кусок материи. Такие перетяжки возникали то тут, то там; догадливые ударом ножа перерезали ленты, тянувшие их валились в разные стороны под смех товарищей.

События развивались стремительно.

На крыльце полицейского участка стоял помощник исправника. Он спокойно наблюдал развертывающуюся картину погрома. Все шло по плану: самооборона заперта во дворе синагоги, казенка опустошена; опьяневшие люди легко поддались на агитацию черносотенцев и стражников. Лавки разбиты и разграблены, скоро начнут громить дома!

– Господин урядник, возьмите из резерва пять стражников и направьте их на дорогу, ведущую к имению; туда никого не пускать! – приказал он.

Револьверные залпы со стороны синагоги, храп испуганных лошадей, отчаянные вопли, по-видимому раненых, людей заставили содрогнуться Заволоцкого; он увидел, что отряд самообороны открыл ворота и дал залп по толпе. Люди шарахнулись, побежали, увлекли за собою и стражников. Он видел, как вздымались нагайки над стражниками, их лошадьми, которые после ударов бросались как бешеные, давя людей. Еще минута – и повторится история в Шклове, но только в худшем виде.

– Резерву стражников следовать за мной! – крикнул он, обернувшись в открытую дверь коридора. Оттуда, вслед за ним, выбегали стражники.

Обнажив шашку, Заволоцкий бросился наперерез самообороне.

– Стой, назад! Остановить их! – крикнул он, указывая шашкой в сторону самообороны.

Вмешательство помощника исправника с отрядом стражников изменило положение. Самооборона была вынуждена отступить во двор синагоги, к тому же толпа, увидев поддержку полиции, опомнившись от испуга, вызванного первым залпом револьверных выстрелов, бросилась с чем попало в руках на самооборону. Когда ворота двора синагоги закрылись, оттуда снова хлопнули редкие выстрелы. Толпа и полицейские остановились в некотором отдалении. Установилось своеобразное равновесие сил: нападающие побаивались подступиться, опасаясь выстрелов, осажденные ясно видели свое бессилие справиться с многосотенной толпой и отрядом полиции.

Помощник исправника расхаживал среди громил, делал вид, что уговаривает прекратить беспорядки.

– Нехай отдадуть револьверы, нечистая сила!

– Какое имеют право стрелять в людей? – кричали в толпе.

Из калитки вышел Евсей Хаскин.

– Хлопцы! – обратился он громким голосом к толпе. – Вас натравили на невинных людей. Мы вынуждены защищаться, защищать жизнь и имущество еврейского населения. Полиция и черная сотня обманывают вас! Впереди стоящие затихли, прислушались, но задние не видели говорившего, продолжали орать на все лады.

– Арестовать его! – закричал помощник исправника, пытаясь схватить говорившего. Тот ловко увернулся и изо всех сил хватил его плеткой. Зимняя одежда спасла Заволоцкого от основательного повреждения; тем не менее, удар был настолько ощутителен, что заставил помощника исправника отпрянуть. Хаскин скрылся за калиткой.

Слух о начавшемся погроме быстро распространялся по окрестным селениям. Со всех сторон спешили в местечко люди, кто поглядеть, кто с надеждой: авось чего-нибудь перепадет. В радиусе 10–15 верст все пришло в беспокойство и движение. Во второй половине дня уже тесно стало на площади. Подстрекатели увлекли многих в улицы и переулки. Там начался грабеж еврейских домов. Оттуда неслись отчаянные вопли, в воздухе носились тучи из пуха разорванных перин, как будто начался снегопад с безоблачного неба.

Русские жители наспех вывозили пожитки и детей, в окнах появлялись иконы. Этим как бы говорилось, что здесь живут христиане. Таким же образом пытались оградиться и еврейские дома.

Местечко Хотимск становилось все более жутким, страшным местом.

Солнце уже стояло у горизонта, скоро темнота скроет разгул толпы, окончательно развяжет руки черносотенцам, возникнут пожары и кто знает – может быть, к утру местечко превратится в пепелище?

Население местечка поняло грозившую опасность и начало вступать в борьбу с грабителями, но было уже слишком поздно!