Трактир «Ямайка». Моя кузина Рейчел. Козел отпущения - Дафна дю Морье

башмаки в Лонстоне и под прикрытием своего ремесла торговал краденым; другой, который сейчас в пьяном забытьи валялся на полу, служил когда-то помощником капитана шхуны в Пэдстоу и посадил судно на мель. Коротышка, примостившийся в дальнем углу, грызя ногти, был рыбаком из Порт-Айзека, и ходили слухи, что он хранит дома золотой клад, завернутый в чулок и спрятанный в печной трубе, но откуда взялось это золото — никто не ведал. Здесь были люди, жившие по соседству, под сенью скалистых гор, и не знавшие иной земли, кроме вересковых пустошей, болот и гранита; один из гостей Джосса пришел пешком, без фонаря, с Тесного болота за Раф-Тором, перевалив через холм, прозванный Бурым Вилли; другой явился из Чизринга и теперь, положив на стол ноги в сапогах, сидел над кружкой пива бок о бок с несчастным полоумным парнем, который приковылял по тропинке из Дозмэри. У этого бедолаги было родимое пятно во все лицо, словно огромное багровое клеймо, и он все время щипал его и оттягивал щеку, так что Мэри, которую отделяла от парня только батарея бутылок, затошнило, и она чуть не упала в обморок. Что же до запаха прокисшего пива, табачного дыма и зловония, исходившего от немытых тел, то девушка чувствовала, как в ней поднимается отвращение, и понимала, что долго ей не выдержать. К счастью, Мэри не надо было ходить среди гостей; в ее обязанности входило стоять за стойкой, стараясь быть как можно незаметнее, по мере надобности мыть и вытирать стаканы и снова наполнять их из пивного крана или из бутылки, а Джосс Мерлин сам передавал их своим клиентам или поднимал откидную доску бара и выходил в зал, смеясь с одним, переругиваясь с другим, кого-то хлопая по плечу, кому-то кивая. После первого взрыва веселья, первых любопытных взглядов, пожиманий плечами и смешков компания, собравшаяся в трактире, перестала обращать внимание на Мэри. Ее представили как племянницу хозяина, приехавшую помогать жене Мерлина, и хотя кое-кто помоложе с удовольствием поболтал бы с девушкой и даже приударил за ней, но все они в присутствии хозяина были осторожны, опасаясь рассердить его, так как Джосс, должно быть, привез ее в «Ямайку» для себя. Так что Мэри не трогали, к ее большому облегчению, хотя если бы девушка знала причину их сдержанности, она в ту же ночь убежала бы из бара, сгорая от стыда и отвращения.

Тетя не появлялась перед клиентами, хотя Мэри временами видела ее тень за дверью и слышала шаги в коридоре, а один раз заметила ее испуганные глаза, глядевшие в дверную щелку. Вечер казался нескончаемым, и Мэри жаждала избавления. Из-за пелены табачного дыма и алкогольных паров, висевшей в воздухе, едва можно было разглядеть другой конец зала, и ее усталым, закрывающимся глазам лица мужчин представлялись бесформенными и искаженными, состоящими только из волос и зубов, с непомерно большими ртами. Те, кто уже напился под завязку, лежали на скамейках или на полу, словно мертвые, уткнувшись лицом в ладони.

Те, кто еще был достаточно трезв, чтобы держаться на ногах, столпились вокруг грязного маленького проходимца из Редрута, который сделался душой общества. Шахта, где он прежде работал, обрушилась, и он пустился бродяжничать, торговал вразнос, побирался и постепенно собрал целую коллекцию похабных песенок, словно извлеченных им из грязных внутренностей земли, в которых он когда-то чуть не был погребен заживо, и вот теперь этими перлами он развлекал компанию в трактире «Ямайка».

От хохота, которым встречали его сальные остроты, дрожала крыша, и громче всех смеялся сам хозяин. Мэри был противен этот гнусный, визгливый смех, в котором не было ни капли веселья, он разносился по темным каменным коридорам и пустым комнатам наверху, но казался девушке каким-то вымученным. Разносчик принялся издеваться над несчастным дурачком из Дозмэри, который, совсем отупев от выпивки, утратил всякий контроль над собой и, не в силах подняться, ползал по полу, как животное. Гости водрузили его на стол, и разносчик заставил его повторять слова своих песен, дополняя их соответствующими жестами, под неистовый хохот толпы; и бедолага, возбужденный аплодисментами и поощрительными криками, подпрыгивал на столе, визжа от удовольствия и царапая свое родимое пятно сломанным ногтем. Мэри больше не могла этого вынести. Она тронула дядю за плечо, и тот обернулся к ней; по его лицу, раскрасневшемуся от жары, стекали струйки пота.

— Я больше не могу, — сказала девушка. — Вам придется самому позаботиться о своих друзьях. Я иду наверх, к себе в комнату.

Трактирщик вытер пот со лба рукавом рубашки и глянул на племянницу сверху вниз. Она с удивлением увидела, что он, хотя и пил весь вечер, остался трезв, и если и верховодил всей этой буйной, ошалевшей компанией, то явно сознавал, что делает.

— Что, хватит с тебя? — сказал Джосс. — Небось думаешь, что ты чересчур хороша для таких, как мы? Вот что я тебе скажу, Мэри. Ты спокойно простояла сегодня за стойкой, и за это ты должна на коленях благодарить меня. Они тебя не тронули, моя милая, потому что ты моя племянница, но если б ты не имела чести ею быть — ей-богу, сейчас от тебя остались бы рожки да ножки! — Трактирщик зашелся смехом и больно ущипнул девушку за щеку. — А теперь убирайся, — сказал он, — как-никак уже почти полночь, и ты мне больше не нужна. Сегодня ты запрешь свою дверь, Мэри, и опустишь ставень. Твоя тетя уже час как лежит в постели, с головой укрывшись одеялом.

Дядя понизил голос. Нагнувшись к ее уху и схватив племянницу за запястье, он заломил ей руку за спину так, что девушка вскрикнула.

— Так-то, — сказал он, — это вроде как предупреждение, и ты теперь знаешь, чего ждать. Держи рот на замке, и я буду обращаться с тобой как с ягненком. Негоже проявлять любопытство в трактире «Ямайка», и я тебя заставлю помнить об этом. — Джосс уже не смеялся, а, нахмурясь, пристально смотрел на Мэри, как будто читая ее мысли. — Ты не такая дура, как твоя тетка, — медленно проговорил он, — вот в чем беда. У тебя умная обезьянья мордашка, и ты, как обезьянка, любишь все разнюхать, до всего докопаться, и тебя нелегко напугать. Но вот что я тебе скажу, Мэри Йеллан: я окорочу твой ум, если ты дашь ему волю, и твое тело тоже. А теперь отправляйся наверх, в постель, и чтобы я больше тебя сегодня не слышал.

Дядя отвернулся от нее и, все еще хмурясь, взял стакан со стойки и принялся снова и