Современные венгерские повести - Енё Йожи Тершанский

к чему они готовятся: в ночь под Новый год (по их старого стиля календарю) якобы будут истреблены все венгерские жандармы и солдаты. Об этом говорилось и в листовках, изготовленных в какой-то тайной типографии; эти листовки наводили страх и панику на солдат и население. Я-то лично не видел ни одной такой листовки, хотя от партизан вполне можно было ожидать подобных действий. Но с другой стороны, не стало бы наше командование выдумывать таких дерзких призывов и угроз, написанных корявым языком.

Вот что я рассказал после обеда заявившемуся ко мне лейтенанту-пограничнику в ответ на его страшные истории, которым я наполовину не поверил. Во-первых, потому, что на Тисе, как известно, не бывает такого толстого льда, чтоб его можно было разбить только подрывом. А во-вторых, потому, что течение подо льдом все равно не унесет трупы далеко — они разбухнут, всплывут и примерзнут к внутренней стороне ледяного покрова. Так что и речи быть не может о том, чтобы они далеко уплыли. Наверняка останутся на месте и выдадут все. Но мой новый приятель, пограничник, начал мне втолковывать, какой я лопух. Ведь если даже вода спадет, что часто бывает подо льдом, то все равно на такой большой реке, как Тиса, трупы будут подхвачены и унесены течением. А при такой низкой температуре они вообще вряд ли всплывут очень скоро. Вода потому и не может замерзнуть, нарастить лед, что все время движется. А если температура близка к точке замерзания, то трупы не будут разлагаться. Сохранятся до весны. Но только где они тогда будут! Вернее всего, уже в море, кроме, конечно, тех, которые, застрянут, зацепившись за корягу.

Ну вот, так и прошел вечер за тихим разговором. Мы сидели и покуривали, как вдруг в комнату ворвался мой денщик.

— Будьте осторожны, — кричит, — господин старший лейтенант обходит все помещения клуба, не иначе как что-то подозревает.

Тогда мы выбрались через окно в небольшой задний дворик и сделали вид, будто только что откуда-то возвращаемся. А эта скотина, денщик, говорит мне:

— Господин прапорщик, прошу покорно, что-то я нашу хозяйку нигде не нахожу. Хотя я даже нарушил ваш запрет и зашел в ее комнаты. Судя по всему, она куда-то исчезла.

Тут я вспомнил. Ну конечно! Ведь в записке, которую она оставила мне на столе, наверно, с неделю назад, уезжая в Будапешт, она обещала, что сегодня вернется. Мы побрели домой. Хозяйка еще не появлялась. Как раз в это время раздался гудок паровоза пештского поезда. Он показался более резким, чем обычно. А ну-ка, дружок, пойдем-ка ее встретим. Я был запанибрата со своим денщиком. И хоть мы, военные, могли свободно передвигаться по городу, все же одному шататься по улицам было не особенно приятно.

Иду я, значит, а денщик — за мною. Шагаем в ногу по улице Ракоци. Впереди нас патруль. Ускоряю шаг, чтобы нагнать патрульных. А они, что называется, жмут вперед, да и только. Мне как-то стало вдруг не по себе. И тут: ба-бах! Выстрел! Один, за ним второй. Я даже остановился — уж не в нас ли стреляют? Хотя по звукам выстрелов было ясно, что стреляли в другую сторону. Все же я остановился. И увидел идущего навстречу человека. Стреляли в него. Я хотел было побежать, но не рискнул. Эти болваны еще обернутся и выпустят в нас пару пуль. Я только ускорил шаг. Командир патруля решительно объявил: партизан, то есть шпион, нес донесение своим сообщникам, а может быть, даже и оружие. Но ведь это женщина, и при ней ничего нет!

Когда мы внесли пострадавшую в ближайший дом, кто-то опознал ее и сказал, что она с этой улицы. И вовсе не шпионка, а железнодорожница. Это было видно даже по ее форме.

Но патруль уже сделал свое дело и пошел дальше.

А на улицу никто не имел права выходить. Тогда мы привели врача. Старик ужасно боялся и не хотел идти. Я пригрозил ему: если не спасешь эту женщину, то, мол, прощайся с жизнью. Правда, я не знаю, удалось ли ему спасти ее. Это я не проверил. Но когда мы пришли с ним к раненой, около нее уже топтались ее дети. Через дворы и палисадники слух о ее ранении долетел до их квартиры, и детям помогли пробраться к матери, которая стонала и хрипела, точно наступил ее последний час. Мальчику было лет десять, девочке чуть побольше. Мать что-то тихо шептала им. Я прислушался: женщина пыталась объяснить, что можно поесть на обед, если ей не удастся добраться до дому.

Потом мы в растерянности стояли около этой несчастной, наблюдая, как врач ее раздевает. Кто-то сказал, что у нее муж инвалид, поэтому не сможет прийти сюда, ведь на пути столько заборов.

Помню, я даже улыбнулся, услышав это.

А денщик тут шепчет мне: будапештский скорый, наверно, уже давно прибыл!

— Ах ты, черт возьми! Пошли скорее на вокзал.

Моя квартирная хозяйка от страха съежилась вся и напоминала озябшего котенка, которого выгнали на мороз и не пускают назад в дом. В руках у нее был большой чемодан, она с трудом тащила его.

— Ой, наконец-то вы пришли, а я уж думала, что вы забыли обо мне и жизни моей конец пришел.

Я предъявил свои документы подошедшему матросу и решительно заявил: прошу записать мою фамилию, я отвечаю за эту женщину.

Черноволосая сербка была на полголовы ниже меня, хотя и я не отличался ростом Голиафа. Выглядела она немного старше меня. Вдова. Дети ее остались в Петервараде (она упорно называла этот городок Петроварадин), женщина то и дело показывала их фотокарточки.

Все обошлось гораздо проще, чем я мог предполагать.

На улице мы построились. Я даже пошутил: в цепь. Впереди — я, посредине — черноволосая хозяйка, а сзади — мой денщик с непомерно большим чемоданом. Издали можно было подумать, что мы кого-то сцапали и теперь сопровождаем к месту назначения. Правда, в этом деле был один неприятный момент: мне пришлось нести на плече винтовку моего денщика.

— Ой, и как же мне удалось убежать! Люди говорят, что здесь, в Новом Саде, подряд расстреливают сербов и евреев! Об этом болтали на вокзале.

Я никак не мог приучить ее называть по-венгерски Уйвидек, а не Новый Сад. Я рассмеялся:

— Да мало ли болтают всяких глупостей!

— Мне тоже показалось это странным. Но в Субботице поезд почему-то очень долго стоял. А потом нигде больше не делал остановок.

Она очень мило ворковала. Уже третью неделю я не видел ее.

— Скорей бы