Современные венгерские повести - Енё Йожи Тершанский

и нахлобучив только шапку, — дома-то ведь рядом! — забежал к нам во двор за ведром воды (у них колодец замерз, да и вообще он имел обыкновение брать воду из нашего колодца, считая ее вкуснее). Ну, мы его, конечно, встретили, как героя. Однако когда он пошел обратно, то напоролся на патруль, как раз приближавшийся к дому. Два выстрела — и сосед наш распластался на снегу. Патрулям было дано указание стрелять без предупреждения в любого, кто нарушит приказ.

Ведро с остатками воды, превратившейся в сплошной лед, так и лежало на тротуаре, а рядом с ним лежал сосед. Я посветил фонарем ему в лицо — остекленевшие глаза его были широко раскрыты.

Сабо

Пока люди мерзли на страшном морозе, эти сидели в кафе «Эржебет» и уписывали пирожные, чтоб им провалиться! И он не стесняется признаваться в этом, пусть даже задним числом! Ему не стыдно! А мог бы и постыдиться, потому что солдатам, например, туда и летом вход закрыт! Нам даже воскресным вечером туда заглянуть не разрешалось. В этот первый день мы были назначены куда-то совсем в другое место — довольно-таки далеко от кафе «Эржебет», — и нам было сказано, что-де обед и кофе с ромом нагонят нас. Но вот уже минуло два часа, а нигде ничего, и нам нельзя никуда пойти погреться. Приказ гласил: патрулировать только на четырех улицах, — и указывал, на каких. А на этих четырех жалких улочках была лишь одна лавчонка да торговый склад по продаже дров, угля и брикетов. Лавочником оказался еврей; мы купили всю обнаруженную у него колбасу, рассовали ее по карманам шинелей и на ходу стали подкрепляться. Когда мы вернулись, чтобы купить еще шоколад, табак и содовую, лавка уже была заперта — напрасно мы барабанили в дверь кулаками. А нас к тому времени после наперченной колбасы начала мучить жажда, да к тому же мы так замерзли, что нам плевать было на все, лишь бы что-нибудь предпринять. Капрал Дорнер знал в кафе «Эржебет» одну девицу — Бежику. Мы зашли в кафе — словно получили приказ завернуть на Темиринское шоссе, — чтобы отведать пирожных с кремом. Нас никто не остановил у входа в кафе. Дорнер скомандовал: «На ремень!» Взяв винтовки на ремень, мы гуськом, ступая по мягкому ковру, вошли в кафе. Я там не бывал ни до, ни после этого. Мы стояли посредине зала, как чучела, пока Дорнер разыскивал свою Бежику. Тут к нам подошел какой-то майор из жандармерии и стал орать на нашего помощника командира отделения: «Вон отсюда, свиньи! Здесь вам не теплушка!» Мы, конечно, задрав головы, отдали ему честь, повернулись «кругом» и — только нас и видели. Но бедняге Дорнеру пришлось еще выслушать немало неприятного. Он, конечно, не осмелился возразить, чтобы не потерять свой престиж в глазах Бежики, служившей в кафе официанткой. А возможно, Дорнер даже получил пощечину, во всяком случае, к нам он вышел красный как рак. И даже Бежику назвал в сердцах грязной потаскухой.

Тарпатаки

Будильник зазвонил намного раньше пяти часов. Бетти тоже проснулась.

— Какой плохой сон я видела! — зевнула она. — Мне приснилось, что я стащила у тебя часы и ты гонишься за мной, а у меня нет сил бежать… Поцелуй меня в шею, вот сюда.

Я только теперь заметил, что Бетти как-то по-семейному лежала со мной в ночной сорочке.

— Ты очень много положил мне денег. Очень много. Когда я засыпала, то решила, что вообще от тебя ничего не возьму. С тобой было так хорошо.

И она тут же прижалась ко мне. Но мне нужно было вставать и новыми льготами я не мог воспользоваться.

Комната остыла, железная печка не давала больше тепла, когда я подошел к ней, воображая, что она еще топится.

Бетти по кончик носа спряталась под одеяло.

— Накинь на себя что-нибудь, — сказала она, потянувшись, — а потом уж одевайся. И возьми свои деньги.

Этими несколькими словами она как-то ободрила меня, и мне сразу стало вроде теплее.

— Жаль, что ты так спешишь, — продолжала она ворковать. — Я, верно, потому увидела дурной сон, что сразу не положила деньги назад в твой кошелек, хотя перед тем, как заснуть, решила вернуть их тебе. Вот и боялась, что просплю. А то ты подумаешь, что для меня все равно, с кого брать деньги.

Она зевнула и, пока я натягивал сапоги, снова заснула глубоким сном. Шинель я надевал очень осторожно, чтобы не разбудить ее.

На вокзал я, разумеется, опоздал. Вернее, не опоздал, а застал там невероятную суматоху: по-видимому, разыскивали меня.

Прибыл первый пригородный поезд. Если мне память не изменяет, он пришел из Паланки. Пассажиров с ним приехало мало, человек шестьдесят. Однако мои люди вели себя неуверенно и неэнергично. Они знали только, что нужно забирать гражданских, потому что среди них много подозрительных. Что означало слово «подозрительный», нам всем было, конечно, ясно: это партизаны или сочувствующие партизанам. Или даже шпионы. Кто по внешности смахивал на еврея, того простые матросы, не долго думая, забирали по подозрению в шпионаже. Да и унтер-офицеры и офицеры тоже не слишком над этим раздумывали.

Впрочем, что касается поезда из Паланки, то здесь дело обстояло несколько по-другому. Мои люди, повторяю, вели себя неэнергично, проявляли какую-то непонятную мягкотелость. Возможно, это шло от неопытности, возможно, от того, что они только-только вышли на мороз из теплых залов ожидания, служивших им пристанищем на ночь.

Все эти обстоятельства могли вызвать у них, конечно, и грубость и раздражительность.

Мои солдаты размахивали руками, что-то объясняя, — словом, вели себя по-граждански. А неуклюжие торговки в толстых шерстяных платках и мужики в сермягах и высоких шапках подняли гвалт. Они никак не хотели понять, что им не разрешают идти в город в интересах их же собственной безопасности — ведь запрет появляться на улице давал право любому патрулю стрелять по ним без всякого предупреждения.

Интересно, что это пришло в голову матросам, лишь когда я туда прибыл.

Но мужики и тетки не понимали опасности. Большинство из них регулярно приезжало в город — они и сегодня были с корзинами и сумками, — и никогда еще их никто не задерживал; наоборот, власти даже радовались тому, что они привозили в город продукты.

Все они возбужденно кричали по-венгерски. Это обескуражило матросов. А тут еще школяры начали гудеть, что-де они опаздывают в гимназию и не смогут ничем оправдать свое опоздание, а директор, мол, у них такой строгий, что если кто-то хоть на минуту позже