Современные венгерские повести - Енё Йожи Тершанский

изводила… Сбежал я от нее… И ничего, обошлось… Ну, а дальше — посчастливилось поступить в ученики к обивщику мебели… Жизнь пошла как по маслу. Хозяин мой порядочный человек был, одна беда — социалист. Он все бога ругал… «Нет бога! — твердил. — Да и где ему быть? Это все бабьи сказки…» Но я-то знаю, что бог есть! Из собственной жизни моей знаю. А сейчас тем более!..

— Говорил же я! У парня не все дома! — проворчал Вицишпан. Ему давно уже стала поперек горла популярность обивщика, внимание собравшихся к его пьяным речам. И никто не смеялся над ним! Особенно невмоготу было Вицишпану видеть расположение Илонки к Янчи.

— Не бубните вы! — приструнила его корчмарка. — Пусть выговорится! Ну, рассказывайте дальше, Янчи!

— Да чего рассказывать? Больше и нет ничего, — уже в полудреме отозвался Безимени.

— А ногу где сломали? Помнится, вы говорили, будто в солдатах? Или не так? — полюбопытствовала Илонка.

— А не-ет. Это еще когда я в учениках ходил, вот тогда солдаты прикладом мне ее и сломали!

— Да как же это? Как же? — спросило сразу несколько голосов.

— Я, говорю, тогда еще в учениках ходил. Но рослый был, и усы уже пробивались. Тогда как раз первую коммуну[10] объявили. Работал у нас подмастерье, рядом со мной он что котенок был, хилый, невидный. Но уже служил в Ленинском отряде, по провинции ездил, кто его знает, что он там делал… слухам-то верить не гоже… Вздернули его потом в централке и косточки небось в котле выварили…

— Ух ты! Еще окажется, чего доброго, что этот прохвост… — опять прервал обивщика Вицишпан.

— Не мешайте, брат! — прикрикнул на Вицишпана один из нилашистских вожаков.

— Да, да, — покивал Безимени. — Когда уже румыны были в Будапеште… или нет… как раз ушли они… как-то являются вдруг в мастерскую сыщик, два солдата с перьями на шапках[11] и офицер, бросаются к подмастерью — бац, бац! — исколошматили его и поволокли. А тут я вхожу с ведром воды. Меня тоже один солдат хвать за грудки. Я, конечно, отбиваться, брыкаться: «Чего вам от меня надо? Я ученик!» — «Ученик?» И ка-ак двинет меня прикладом по щиколотке. Я тут же свалился как подкошенный. Потащили они меня с собой, всю дорогу я на одной ноге прыгал. Продержали пять дней — подвесят и бьют, — покуда не выяснилось, что я и правда к действиям красных не причастен… Хозяин мой, тот просто сбежал. Дело стал вести я вместе с его женой… Но был я к тому времени уже инвалид, потому что не залечили мне перелом вовремя. Вот уж намучился!.. Но зато теперь — теперь мне куда как ясно, что такова была воля божья, его рука то была. Иначе бедовать бы мне сейчас на фронте!

Ого! В обществе нилашистов это заявление прозвучало как сигнал тревоги. Хвастать трусостью перед лицом войнопоклонников!

Корчмарка и ее дочь испуганно переглянулись.

Вицишпан поспешил использовать положение. Он выпрямился с подобающей случаю важностью и проговорил:

— Порядочное же ты дрянцо все-таки, коли не желаешь больше пострадать за родину свою! Вот и в партию его никак затянуть не можем. Никого знать не желает, кроме дружков своих, евреев… Вот так-то, брат. И пора сказать об этом прямо!

Бандитские физиономии нилашистских главарей слегка потемнели, они переводили глаза с Вицишпана на Безимени и с Безимени на Вицишпана. Но наконец Кайлингер вынес приговор:

— Таких, как этот парень, надо оставить в покое, брат! Он, может быть, и такой и сякой и разэдакий, но про него не скажешь, что он камень держит за пазухой. Отведите его домой!

Безимени между тем сладко спал, сникнув на стуле, и даже начал похрапывать.

Этапы горького пробуждения

Словно часы, словно хорошо отрегулированный механизм, Безимени, даже отравленный алкоголем, проснулся, как всегда, в сумерках зимнего рассвета. И содрогнулся. Чувствовал он себя отвратительно.

В мозгу плыл мучительный дурман. Желудок, выщелоченный обильными и непривычными вечерними возлияниями, терзали спазмы. Только бы не вспоминать ничего, не знать, уйти в небытие!

Естественное для утреннего похмелья состояние духа снова вдавило голову обивщика в подушку; сознание его угасало, погружалось в сон.

Вот-вот он отдастся блаженному беспамятству! Есть ли сейчас что-либо более желанное! Он будет спать, спать, по крайней мере, скорей избавится от этой паскудной хвори.

«Больше никогда не стану пить! Больше никогда не стану так упиваться!» — твердил про себя Безимени.

И вдруг мощно чихнул, чихнул второй раз, третий, а потом еще пять раз подряд.

Глаза его между тем набрели на верстак и лежавшие на нем часы, карандаш, носовой платок; рядом с содержимым кармана он заметил вдруг свой бумажник и возле него два узеньких зеленых билетика в кино.

Обивщик мебели подскочил словно ужаленный. С ошалелым видом посидел на постели, потом сбросил ноги на пол да так и застыл, скорчившись и не отрывая тяжелого, мрачного взгляда от верстака; иногда по его телу проходила дрожь, и он даже стонал от мучительного стыда — к нему возвращались, фантастически искаженные, картины минувшей ночи.

Первая картина. Он, верно, заснул в «Молодушке», потому что вдруг его начали грубо дергать и громко при этом хохотали. Он схватил Вицишпана за руку, так что у того затрещали кости, и Вици, дико взвыв, жахнул его чем-то по голове.

Вторая картина. Он уже очухался немного и видит: стоят перед ним хозяйка корчмы и ее красавица дочка — стоят, улыбаются ласково. Корчмарка протягивает ему эти самые билеты. И говорит:

— Поглядите-ка, Янчи! Вот эти два билета в кино мы получили на вашу долю от господина окружного начальника нилашистов. На замечательный немецкий фильм! Но ведь у вас, бедная вы головушка, насколько я знаю, и нет никого, чтоб пригласить в кино. Так что хватит вам и одного билетика.

А он на это, как идиот, как подлец, выболтал:

— А вот и есть! Есть у меня голубка милая, благослови ее бог! И с божьей помощью еще в этом году она выйдет за меня замуж!

Ух, с каким торжеством ржали два его собутыльника! И, гогоча, объясняли, пьяные скоты, корчмарке и ее дочери:

— Это ж Аги! Горничная артистки — вот кто его краля! Ах тихоня, ах жулик, ах хитрец! Затаился, а сам — бац! — и подбил курочку!

Тут он как вскочит да как заорет на Вицишпана:

— Ах ты!..

Но перед ним уже стоит милая, улыбающаяся Илонка.

— Да бросьте вы их, Янчи! Ну что вам за дело до них? Спрячьте билеты! Берите же!

И тогда он достает свой бумажник, и бумажник выскальзывает из его