Современные венгерские повести - Енё Йожи Тершанский

сербы, мол, разбрасывают отпечатанные типографским способом листовки и угрожают пустить кровь трусливым гонведам. Это было для нас тяжелым оскорблением; впрочем, и днем, шагая по улицам, мы старались держаться поближе к краю тротуара, всегда имея наготове холодное оружие — винтовочный тесак — на случай внезапного нападения откуда-нибудь из подворотни. Конечно, если бы в нас кто-то вздумал стрелять из окна или из-за дерева, нам пришлось бы проявить расторопность и находчивость, чтобы суметь защититься тесаками. Ведь пистолеты были только у пулеметчиков. Даже у моего командира отделения, капрала Дорнера, как и у остальных солдат, была лишь винтовка… И все же это слишком — за две недели господин Бюки даже не заметил мороза, чтоб ему пусто было! А мы околевали от холода, патрулируя по городу!

Тарпатаки

А у меня не было квартиры. Да и места на постой не было! Я прибыл утром и оставил на вокзале оба своих чемодана. Все обернулось для меня довольно скверно. Разве я мог это предвидеть! Я явился, балда, сразу же в городскую комендатуру. И меня тут же отправили на офицерское совещание. Информация об обстановке, определение задач. Какой дьявол мог знать, что из этого получится! После того как всем были определены задачи, начальник штаба спрашивает:

— Кто из господ офицеров не получил назначения?

Я встал:

— Только что прибыл, даже багаж оставил пока на вокзале!

Наверно, мне следовало бы сначала объяснить, что я получил сюда перевод из Хароша — с первого января, — но в связи с тем, что у меня еще оставались дни от отпуска за прошлый год (и именно поэтому!), я прибыл только сейчас. Явился к новому месту службы, но еще не знал, где остановиться. Впрочем, объяснять все это было бы слишком долго.

И вот результаты недомолвки или неправильного толкования моих слов начальством не замедлили сказаться.

— Господин старший лейтенант, следовательно, примет командование над смешанным подразделением вокзала!

Спорить или протестовать, не имело смысла. К тому же ведь и мой багаж ожидал меня на вокзале. Во второй половине дня я приехал на станцию, но пока что приказывать никому не мог. Куда пойти? В казарму речной охраны? Но этим я только усложню свое положение. Гостиница? В поезде мне называли ее: «Дундьерски». Офицерам полагалось размещаться именно в этой гостинице. На пролетке я отвез туда чемоданы. Их уже внесли в вестибюль и поставили около стойки портье, когда администратор сокрушенно развел руками:

— К сожалению, предоставить вам комнату могу только по разрешению городской комендатуры. А вообще-то гостиница переполнена. Но с разрешения комендатуры, разумеется…

Напрасно я совал ему двадцать пенге, большего я все равно не добился.

Тем временем уже стемнело.

Правда, чемоданы мои в гостинице взяли на хранение.

Гостиничные портье имеют обыкновение давать адреса частных квартир, когда нет свободных номеров. Но на этот раз они с сожалением сказали, что хороших адресов у них нет и они не могут брать на себя никакой ответственности.

— Соблаговолите попытать счастья в казарме речной охраны.

Однако тут же добавили, и, как мне показалось, не без злорадства:

— Конечно, комнаты для офицеров в казарме нет, рассчитывать можно только на размещение в комнате для рядового состава либо вместе с сверхсрочниками. Или в ка-кой-нибудь маленькой неотапливаемой комнатенке.

«Пожалуй, — подумал я, — самое лучшее попробовать устроиться на квартиру у кого-нибудь из офицеров речной флотилии — моих товарищей по гарнизону».

Я тотчас же мысленно перебрал всех господ офицеров, соображая, с кем из них я пожелал бы, пусть даже всего несколько дней, дышать одним воздухом. Я был знаком со многими офицерами, но друзей среди них у меня не было. Ни одного!

Как я уже сказал, наступил вечер. И тут мне пришло в голову: а что, если я попробую найти комнату по объявлениям, которые обычно выставляют в окнах или вывешивают на воротах?

Но пришпиленные кнопками бумажки предлагали детские коляски, коньки, двустворчатые гардеробы, ручные тележки. Объявления о сдаче комнаты нужно было смотреть в окнах. Однако меня обескуражили испуганные лица. В первом доме, куда я зашел, дверь мне открыла плоскогрудая женщина, закутанная в серый шерстяной платок. Показывая мне дрянную комнатенку, она дрожала всем телом и судорожно глотала воздух, так что я не понял даже, потому ли она так боится, что говорит на ломаном венгерском, или же от страха у нее все слова путались и коверкались. Трое детей, прижавшись к стене, смотрели на меня, вытаращив глазенки. Они внимательно следили за каждым моим движением с того момента, как я вошел, и пока не вышел.

Наверно, уже тогда, накануне первого дня, они знали что-то или предчувствовали.

Комната мне тоже не понравилась (вход через кухню); махнув рукой, я решил бросить поиски и поспешно вернулся к своим чемоданам, то есть в гостиницу «Дундьерски».

Тут я снова принялся умолять портье дать мне комнату.

— Вы соблаговолили принести разрешение от коменданта? — спросил он, полагая, видимо, что за время отсутствия я вполне мог получить его в комендатуре. Портье удивился, да и сам я удивился: почему действительно я не слетал в банский дворец за бумажкой? Таких бумажек там наверняка заготовлена целая груда — только дату проставить: «20.I.42» — и фамилию вписать.

Дежурный по гарнизону офицер, какой-то майор, заставил себя ждать, а потом, вместо того чтобы, перейдя на дружеское «ты», дать мне направление в гостиницу «Дундьерски», заорал на меня:

— Господин старший лейтенант! Почему вы явились не в свою часть?

У меня не было никакого желания ни спорить с ним, ни объяснять ему что-либо, так как я страшно продрог. Тут только до меня дошло, что стоит жуткий мороз.

— А вообще-то, — смягчился несколько дежурный по гарнизону, поняв по моему виду, что я отчаянно замерз, — есть тут одна комната для офицеров на восемь коек. Насколько мне известно, еще не все прибыли и пока есть свободные места.

Я поблагодарил дежурного, и вот уже солдат из караула повел меня по длинным коридорам в общежитие.

В комнате действительно было восемь коек, а главное, не сбылись мои опасения попасть в необжитое, нетопленое помещение. Здесь было достаточно тепло, и офицеры — кажется, их было пятеро — готовились ко сну. Для меня нашлась бы свободная кровать, но я кивком головы поздоровался с полураздетыми мужчинами (тем самым освобождая себя от необходимости представляться), затем, прищелкнув каблуками, еще раз поклонился и вышел из комнаты.

Как ни промерз я, все равно влиться в это «содружество» было выше моих сил. Еще в ту пору, когда я был новобранцем, меня воротило от общества сопящих, храпящих и хрипящих