Современные венгерские повести - Енё Йожи Тершанский

еврея его запаха или не заметить у серба его невенгерского произношения. А если и запаха нет и произношение без акцента? Тем лучше. Ведь квартиросъемщику не пристало спрашивать у квартирохозяина документы. Была бы комната хорошая да уютная и обслуживание деликатное, предупредительное и ты сразу готов поверить, что ты среди венгров.

Поначалу устроишься, а потом, недели через три, уже и стыдно спрашивать у хозяина, какого он вероисповедания и какой у него родной язык!

Впрочем, я-то знал, что хозяин моей квартиры — еврей! По его внешности это сразу было видно. А о жене его и не скажешь. Когда я написал об этом своей жене в Дьёр, она язвительно ответила: чего ради я защищаю еврейку, уж лучше бы промолчал, а так сам на себя подозрение навлекаю…

Этим я хочу лишь подчеркнуть, что моя жена происходит из очень верующей католической семьи и от рождения была антисемиткой; я же — напротив и, хотя с первого взгляда понял, с кем имею дело, без колебания снял у них комнату, не интересуясь происхождением хозяина квартиры. Что же касается упоминания в одном из первых писем домой о том, что хозяйка внешне совсем не похожа на еврейку, то тут я, конечно, промахнулся. Ибо из этого моего замечания жена заключила, что я в восхищении от хозяйки, считаю ее красавицей и что вообще она мне нравится. Да еще надо было мне, дураку, в том же или в следующем письме сболтнуть, что муж ее — коммивояжер и часто бывает в отъезде (ну о чем еще другом прикажете писать каждые два дня, если о самом себе ничего писать нельзя — военная тайна. Вот и описываешь квартирные новости, чем питаешься да как перевариваешь пищу).

Забыл я, правда, написать о том, что у хозяев есть восьмилетняя дочь. Это наверняка успокоило бы мою жену.

Вот всего лишь один пример, но зато характерный для распоряжений коменданта города. Впрочем, тут и удивляться нечему: если мужчина дожил до пятидесяти лет и не женился, то все его действия и распоряжения, касающиеся личной жизни, почти наверняка будут противоестественными.

Холостой человек, а тем более армейский офицер, да еще в старшем чине, может и так иметь столько женщин, сколько его душе угодно. А если он к тому же комендант города, располагающий неограниченными денежными средствами на представительские расходы, то может без счета менять любовниц, рекомендуя при этом остальным офицерам проявлять осмотрительность и осторожность.

Я не мелочный, но и сейчас, спустя много времени, стоит мне вспомнить эти его указания и распоряжения, как мною овладевает ярость!

Но позвольте уж мне еще кое-что вспомнить! Ведь это неслыханное дело — не только лишить женатых офицеров рождественского отпуска, но даже запретить им отлучиться на два дня!

— Выполнение моего распоряжения я проверю посредством объявления тревог для господ офицеров, — посулил он.

Но больше всего возмутило многих офицеров его решение, запрещающее офицерским семьям — «впредь до моего особого распоряжения» — приезжать в гарнизон. «Лица, нарушившие настоящий приказ, будут привлечены к дисциплинарной ответственности».

Ему, холостому, разумеется, легко было издавать подобные инструкции. Вскоре нам стало известно, что кое-кто из офицеров батальона возбудил бракоразводное дело. Наиболее темпераментные господа офицеры придерживались одного из двух распоряжений коменданта. Само собой разумеется, большинство из них нарушали указание о соблюдении осмотрительности и осторожности в половом вопросе. А Грашши, видимо, представлял себе, что все мы будем жить, как монахи.

Я был командиром учебной роты новобранцев. Первая фаза учебной подготовки к рождеству закончилась. И можно было спокойно дать отпуск всем семейным офицерам! Но он не сделал этого, видимо слишком увлекшись своими любовницами.

Я, помню, сказался больным. И когда в ночь на четвертое января объявили тревогу, — не явился. Разумеется, я был совершенно здоров, но рассудил: если ты так поступаешь, то и мне не грех.

Однако меня все-таки вытащили на свет божий: командир батальона сообщил мне, что назначает меня командиром остающегося подразделения, так как сам он отправляется с частью на выполнение боевого задания. (Он, правда, не сказал какого, но я-то знал, что многие, в том числе и он сам, рассчитывали получить награду — «Мечи на красной ленте»!)

Более двух недель я чувствовал себя командиром батальона: когда я прибывал в казарму, дежурный отдавал мне рапорт перед строем. Если мне было нужно, я вызывал к себе офицеров на беседу. Единственное, чего я не мог, так это отпустить самого себя в отпуск, потому что господин полковник не отменил запрета и даже не покинул гарнизона. Каждый день он выезжал в район «прочесывания» на своем черном отапливаемом лимузине. Куда бы он ни ехал, его сопровождала мощная охрана. Этим я хочу только подчеркнуть опасность положения. Но, разумеется, каждый день он возвращался назад.

Когда же прошло шестнадцать дней, мне показалось даже странным, что я снова всего лишь командир роты. Но еще более странным было то, что я, по сути дела, и командиром роты уже не являлся, так как строевой расчет и раскрепление командиров по подразделениям оставили в таком виде, как это было там, в «районе прочесывания». Это показалось мне обидным, и хотя я и словом не обмолвился; но решил подать жалобу. В довершение ко всему меня откомандировали в штаб дивизии, в банский дворец на постоянное офицерское дежурство. Получив этот приказ, я в первый момент растерялся, не зная, что предпринять: подать ли жалобу сразу, не медля, или воздержаться, рассматривая свое назначение в штаб как повышение.

Однако на второй, а тем более на третий день я уже обо всем позабыл.

Сабо

Нет, подумать только! Он и не заметил, что было холодно. Чтоб ему пусто, даже словом не обмолвился об этом! Потому что не мерз. Но мы-то, стоявшие в карауле, мерзли, как собаки! Особенно на рассвете, на исходе второй ночи. После четвертого января нас осталось так мало, что в полдень мы сменялись, а на завтра в то же время снова заступали в наряд. Обедали из котелков, что болтались на поясном ремне. Умываться и то не хотелось: до того уставали — только бы растянуться на койке и задать храпака. Размещались мы в то время в казарме для рядовых и топили печку; даже дрова получали за выехавших в «район» и отсутствующих. Когда горнист трубил на ужин, мы вставали, ели, кто хотел — приводил себя в порядок, а потом снова можно было спать до подъема. Еще в карты резались. Уйти ведь никуда нельзя было. А с наступлением темноты тем более; даже в приказе было сказано: