Современные венгерские повести - Енё Йожи Тершанский

его, в его самых искренних чувствах? Кто избрал вместо него таких, как Варга, — отлынивающих от работы, никогда не произносивших слова правды ничтожеств? Кто обманывал его, кто твердил, что все принадлежит ему, когда жене его приходилось крапиву собирать по канавам, чтобы сварить супу? Кто бросил ему в лицо чудовищные слова, что он должен чувствовать себя преступником денно и нощно?! А как забыть того, кто на собственной машине привез сюда нового секретаря и назвал всех, кто живет здесь, фашистами?! Да где еще было столько батраков в прежние времена, как не в их районе, столько обездоленных? Значит, это они фашисты?! А когда он правду сказать хотел, кто ему рот заткнул, мол, это вражеские речи? Кто лишил его того, что придавало смысл его жизни, кто сделал так, что вся деревня говорила ему прямо в глаза: «Так вот что обещал ты нам в сорок пятом? Так вот куда ты было загнал нас?» Зачем же тогда Йошка болтает тут о заводе, о школе, о новых городах, когда честь человека, достоинство, гордость были втоптаны в грязь?! Да лучше бы уж и завода того не было! Или пусть гибнет человек, только бы завод построить? И пусть никто пикнуть не смеет, мы и невинных погубим, только чтоб никто рта раскрыт!, не посмел? Господа грабили нас, пока их власть была, но ведь нам сказали, что теперь наша власть — и так затоптать, в ничто превратить честь человека?!

— Остановись, Йошка! — И он бьет снова, с отчаянной силой.

— Остановись?! А ты остановился, когда уже погубил было, да и не меня даже, а себя самого? Так что же лучше-то для тебя? Даже когда очень худо здесь было, не лучше ли было все же, чем на господ спину гнуть? А не в самое ли худое время ты перебрался из той батрацкой берлоги? И не тогда ли сын твой поехал в университет учиться, чтобы в люди выйти? И не тогда ли получал он столько денег за то только, что учился, сколько тебе и не снилось даже, когда батрачил ты от зари до зари?! А много ли ты платил за то, чтоб второй твой сын ремеслу обучился? Государство и одевало его, и кормило, и учило бесплатно, чтобы он профессию получил! Пришлось ли тебе платить за это?..

Сцепившись намертво, грохнулись они на маленький столик в углу, опрокинули стулья. И били, били друг друга дико, безжалостно.

Потом наступила тишина.

Ночной сторож палкой указал на скамью перед домом.

— Я вон там был! Оттуда слышал все, оттуда и видел. Верх взял Йошка… Подошел к умывальнику, что там, в конторе, стоит, стал мыться. Он тоже весь в крови был. Анти, тот все еще лежал у стола, — я думал, может, и помер уже… А Йошка, умывшись, сел у стола, но тоже выглядел не лучше. Потом встал и побрызгал Анти… А когда тот очухался малость, Йошка вышел. Тут и я от окна подался. Не все, что делается, видеть надобно.

Он пососал трубку.

— Да, совсем сошел мир с катушек!.. Йошка сам отвез Анти к доктору, вот здесь, у конюшни, запрягал своими руками. А на другой день послал ему с кучером своим муки да сала копченого, потому что Анти ведь не работал последнее время, а все, что было у него, сыновьям отсылал, — вот и получилось, что в доме было не густо. Так Йошка из своего послал им.

— И приняли?

— Про то один бог ведает! Кучер там оставил… А что потом было, обратно ли отослали, нет ли, про то уж мне неизвестно… А как-то, с неделю назад, вместе вернулись они откуда-то на пролетке. У них тут, во второй деревне отсюдова, свояк есть, что ли, так они к нему на крестины ездили… Ну, увидели меня, выкурили со мной по сигарете. Да только понимаете, какое дело: сын-то Анти Балога, тот, что на заводе работает, так и не вернулся домой. Он и сейчас не отступается от «Двадцати одного»[37]. И с отцом не знается больше — за то, что смирился, мол… Вот здесь мы и сидели, на этой скамье… они да я, рядком сидели.

Мы по очереди отхлебнули палинки. Старик утер рот.

— И вот вы мне скажите теперь: ну, живет себе человек, столько годков живет, сколько на роду написано, и уж так это мало, что сердце заходится, как подумаешь об этом! И даже эту малость не можем мы в мире прожить! Ну, а цель-то какая? Я вам вот как скажу: сотворил господь бог мир и порядок установил, по которому жить, значит… а только вот беда — не хочет род людской на том успокоиться… Ведь если одному хорошо, то другому беспременно худо — так уж заведено. И так оно будет всегда! Вот, скажем, Йошка здесь директором сейчас в госхозе работает, деньги за это получает. И я работаю, и тоже деньги получаю! Я — столько, а он — столько-то, может, раза в три больше, чем я. Вот и кучер его работает и тоже меньше получает… Так всегда было, так и будет всегда! И ничего тут изменить нельзя. Один так, другой этак, а ведь оба одинаково честно работают. Но такой уж порядок! Что тут изменить можно? Да ничего! Ну, да если б только эта беда была! А настоящая-то беда в том, что как ни есть и что ни есть, а на войну человека так и тянут, верно? Кто? Ведь не сам же человек идет, не по собственной воле! Забирают его! Забирают у матери дитя ее, а потом убивают! И никогда это не изменится, а все прочее значения большого не имеет! Прочее все — пустяк, мизинца, ногтя моего не стоит. Вот в чем суть-то…

Он умолк. С минуту сидел неподвижно, глядя перед собой. Потом сказал:

— Славные да пригожие детишки были у меня, сыночки мои… Оба стройные, ладные, таких, как они, не часто увидишь… Где-нибудь да схоронили же их!

Он повернулся ко мне лицом.

— Вполне может быть, что схоронили их по-людски. Правда?

— Конечно.

— А мать все твердит: может, их и не схоронили, как положено, так и бросили, землицей не прикрыли… И в слезы! Да похоронили их, говорю ей, не бойся, не оставили без погребения. А вы что на это скажете?

— Конечно, похоронили! Никого без погребения не оставляют, от того ведь болезни всякие пойти могут, мор начнется. Всех погребают обязательно!

Старик вдруг прислушался.

— Ну, вот первый и подал голос!

Кукарекал