Тобайас Смоллет - Приключения Родрика Рэндома

Меня охватило непреодолимое желание узнать об обстоятельствах его жизни, и всю ночь я провел без сна, волнуемый догадками о его судьбе, которую я решил узнать, если представится удобный случай. На следующее утро, когда мы завтракали, прибыли три мула в богатых чепраках с посланием от дона Родриго, приглашавшего нас, а также дона Антонио к себе в дом, находившийся на расстоянии десяти миль отсюда, в глубине страны. Я был обрадован этим приглашением, мы сели на мулов, которых он нам предоставил, и приехали к нему до полудня. Здесь мы были превосходно приняты этим великодушным джентльменом, который по-прежнему обращал на меня особое внимание, а после обеда презентовал мне кольцо с прекрасным аметистом — изделие этой страны, — и сказал, что некогда судьба благословила его сыном и тот, останься он в живых, был бы моим ровесником. При этих словах, произнесенных с глубоким вздохом, у меня неистово забилось сердце; в голове помутилось от роя неясных мыслей, которые я тщетно пытался привести в порядок.

Эту растерянность заметил дядя, хлопнул меня по плечу и окликнул:

— Что с тобой? Ты спишь, Рори?

Не успел я ответить, как дон Родриго с загоревшимся взором и необычайным оживлением спросил:

— Простите, капитан, как зовут этого молодого джентльмена?

— Его зовут Родрик Рэндом, — сказал мой дядя.

— Силы небесные! — вздрогнув, вскричал джентльмен — А как звали его мать?

— Его мать была урожденная Шарлотт Баулинг, — с удивлением отвечал капитан.

— О милосердное небо! — воскликнул дон Родриго, вскакивая из-за стола и заключая меня в свои объятия. — Сын мой! Сын мой! Неужели я вновь обрел тебя? Неужели тебя держу я в своих объятиях, тебя, которого я потерял и давно уже отчаялся увидеть?

Он прижал меня к своей груди и громко зарыдал от счастья. Сыновние чувства переполняли мое сердце, слезы мои ручьями хлынули ему на грудь. Он долго не мог говорить, задыхаясь от волнения. Наконец у него вырвались такие слова:

— Пути провидения неисповедимы!.. О дорогая моя Шарлотт!.. Ты оставила мне залог нашей любви… и какой залог!.. И как обретенный!.. О бесконечное милосердие! Позволь мне благоговейно преклониться пред твоими премудрыми велениями!

Излив свои чувства, он опустился на колени, возвел глаза и воздел руки к небу, в течение нескольких минут пребывая в экстазе благоговения. Я также преклонил колени и мысленно вознес благодарственную молитву всеблагому вершителю судеб, а по окончании славословия принес дань уважения моему отцу, испрашивая родительское благословение. Он снова с бесконечной нежностью обнял меня и, призывая небеса ниспослать мне свое покровительство, поднял меня с колен и представил как своего сына всем присутствующим, которые плакали при виде этого трогательного зрелища. Среди остальных и дядя не преминул обнаружить свою доброту и сердечную радость. Хотя он и не имел привычки проливать слезы, но теперь плакал навзрыд от умиления и, пожимая руку моему отцу, вскричал:

— Брат Рэндом, я счастлив вас видеть! Восхвалим господа за эту радостную встречу!

Дон Родриго, признав в нем своего шурина, ласково обнял его и сказал:

— Вы брат моей Шарлотт? Увы, бедная Шарлотт! Но не буду роптать. Мы еще встретимся, чтобы никогда больше не расставаться!.. Брат, приветствую вас! Дорогой сын, сердце мое исполнено блаженства. Сегодня у нас праздник — пусть друзья мои и слуги разделят со мною мою радость.

Он разослал посланцев к джентльменам, жившим по соседству, чтобы известить их о случившемся, и отдал приказ готовиться к торжественному празднеству, а тем временем бурное волнение, овладевшее мною при этом великом, неожиданном и внезапном событии, столь подействовало на меня, что я почувствовал себя дурно, началась лихорадка, и не прошло и трех часов, как я уже лежал в беспамятстве, так что все приготовления были отменены и семейная радость уступила место печали и отчаянию. Были немедленно призваны лекари; мне сделали обильное кровопускание из ноги, приготовили ножную ванну из настоя целебных трав; через десять часов после начала заболевания выступил благодетельный пот, и на следующий день я не ощущал никаких последствий болезни, кроме приятной усталости, не помешавшей мне встать с постели. Пока длилась лихорадка, именуемая — вследствие ее непродолжительности — ephemera[92], отец не отходил от моего ложа и с неукоснительной точностью выполнял предписания врачей, а тревога капитана Баулинга выражалась в столь же заботливом уходе.

Едва оправившись от недуга, я вспомнил о своем верном Стрэпе и, решив немедленно обрадовать его вестью о моей счастливой фортуне, вкратце рассказал отцу о том, сколь бесконечно я обязан этому преданному другу, и просил оказать мне милость и послать за Стрэпом, не извещая его, однако, о радостном событии, чтобы он услыхал о нем из моих уст.

Моя просьба была тотчас же исполнена, и к месту стоянки судна отправлен с запасным мулом посланец с приказом капитана своему помощнику препроводить сюда стюарда. Тем временем здоровье мое восстановилось, спокойствие духа вернулось ко мне, и я предался радости, размышляя о сей знаменательной перемене моей фортуны и о тех преимуществах, какие должны были ей сопутствовать; а так как мысль о моей прелестной Нарциссе была неразлучна со всеми моими грезами о счастье, то теперь я тешил себя надеждой на обладание ею в избранном обществе, предназначенном ей по праву рождения и по ее достоинствам. Так как в бреду я часто произносил ее имя, мой отец догадался о близких отношениях между нами и, найдя у меня на груди висевшую на ленточке миниатюру, не сомневался, что видит изображение моей очаровательной возлюбленной. В этой уверенности его поддержал дядя, сообщивший, что это портрет девушки, на которой я дал обещание жениться. Встревоженный таким известием, дон Родриго при первом удобном случае стал меня расспрашивать и, выслушав мой откровенный рассказ, отнесся одобрительно к моей любви и обещал содействовать по мере сил благополучному ее завершению. Хотя я ни минуты не сомневался в его великодушии, но тут восторг охватил меня, и, бросившись к его ногам, я воскликнул, что он осчастливил меня, ибо, не обладая Нарциссой, я пребывал бы в унынии, несмотря на все радости жизни. С ласковой отеческой улыбкой он поднял меня; ему известно, сказал он, что значит быть влюбленным, и если бы его любил отец так же нежно, как он любит меня, то, быть может, не было бы у него теперь причины… Тут вздох прервал его речь, слеза скатилась из его глаз; он преодолел свою печаль и, пользуясь благоприятным случаем, попросил меня поведать о перипетиях моей жизни, которые, как сообщил ему дядя, были многочисленны и удивительны. Я рассказал о наиболее важных поворотах моей фортуны, а он внимал с изумлением и вниманием, часто давая волю тем различным чувствам, какие должны были пробудить в родительском сердце мои разнообразные приключения. Когда же повествование мое было закончено, он возблагодарил бога за испытанные мною превратности судьбы, которые, по его словам, расширяют кругозор, облагораживают сердце, закаляют здоровье и приуготовляют молодого человека ко всем обязанностям и утехам жизни гораздо лучше, чем любое воспитание, какое может быть дано богатством.

Удовлетворив таким образом его любопытство, я выразил желание услышать историю его жизни, на что он тотчас же согласился, начав со своей женитьбы и перейдя ко дню своего исчезновения, о чем я уже поведал в первой части моих мемуаров.

— Равнодушный к жизни, — продолжал он, — и лишенный сил оставаться там, где каждый предмет будил воспоминание о моей дорогой Шарлотт, утраченной из-за жестокости чудовищного родителя, я покинул тебя, дитя мое, — в ту пору младенца, — отнюдь не подозревая о том, что гнев отца моего падет и на невинного сироту. В полночь я пустился в путь к ближайшему морскому порту, рано утром явился на борт судна, отплывавшего, как слышал я, во Францию, и, сговорившись со шкипером о плате за проезд, надолго сказал «прости» моей родине и с первым попутным ветром вышел в море. Местом назначения был Гранвилль{102}, но мы имели несчастье налететь на скалы близ острова Элдерни, называемые «Ларчики», и здесь, во время прилива, наш корабль разбился, шлюпка затонула, и находившиеся на борту погибли все до единого за исключением меня, а я, уцепившись за решетку, добрался до суши у берегов Нормандии.

Я немедленно отправился в Кан, где мне посчастливилось встретить одного графа, с которым я свел знакомство ранее, в пору моих путешествий. С этим джентльменом я поехал в Париж, где, по рекомендации его и других друзей, стал воспитателем юного нобльмена, которого и сопровождал к испанскому двору. Здесь мы провели целый год, по истечении какового срока мой воспитанник был отозван своим отцом, а я отказался от должности и остался в Испании по совету некоего испанского гранда, назначенного впоследствии вице-королем Перу. Он настоял на том, чтобы я находился при нем, во время его управления Индией{103}, где, однако, по причине моих религиозных убеждений, он не имел возможности помогать моему обогащению и мог только посоветовать мне заняться торговлей; я вел ее недолго, так как мой покровитель умер, и я остался один среди чужестранцев, не имея никого, кто бы оказал мне поддержку или помощь.