Тобайас Смоллет - Приключения Родрика Рэндома

Я решил предпринять эту попытку, как бы она ни была рискованна, невзирая на все доводы миссис Сэджли, которая урезонивала, журила и, наконец, умоляла, несмотря на слезы и мольбы Стрэпа, на коленях заклинавшего меня подумать о себе и о нем и не обрекать себя на гибель столь опрометчиво. Я был глух ко всему кроме велений любви и приказал ему немедленно вернуться с лошадьми в гостиницу, откуда мы пустились в путь, и ждать там моего возвращения; сначала он решительно отказался покинуть меня, пока я не напомнил, что, если наши лошади останутся до наступления дня там, где мы привязали их, они будут непременно обнаружены и вся округа придет в волнение. Подумав, он стал горестно прощаться со мной, поцеловал мне руку и, плача, вскричал:

— Бог знает, увижу ли я вас когда-нибудь!

Моя милая миссис Сэджли, убедившись в моем упорстве, дала мне лучший совет, как приступить к выполнению моего плана, и, убедив меня немного отдохнуть, приготовила мне постель и удалилась.

Рано утром я встал; захватив два заряженных пистолета, а также тесак я пробрался к задней стене сада сквайра, перелез через нее и, по совету миссис Сэджли, спрятался в густом кустарнике неподалеку от грота, замыкающего на большом расстоянии от дома аллею, по которой (мне было сказано) Нарцисса чаще всего гуляла. Здесь я укрывался с пяти часов утра до шести вечера, не заметив ни одного живого существа, но вот я увидел две приближающиеся женские фигуры, и трепещущее сердце подсказало мне, что это обожаемая Нарцисса и мисс Уильямc. При виде их мою душу охватило сильнейшее волнение и, предполагая, что они захотят отдохнуть в гроте, я незаметно вошел в него и положил на каменный стол мой портрет-миниатюру, которую заказал в Лондоне, чтобы оставить Нарциссе перед моим отъездом за границу. Я поместил на столе миниатюру как вступление к моему появлению, которое, без предупреждения, могло бы оказать губительное влияние на чувствительные нервы моей прекрасной затворницы; затем я отступил в чащу кустарника, где мог слышать их голоса, и стал ждать.

Когда они приблизились, я заметил печаль на лице Нарциссы в сочетании с такой невыразимой прелестью, что я едва не бросился ей в объятия, чтобы осушить поцелуем жемчужные слезы, увлажнившие ее чарующие глаза. Как я и ожидал, она вошла в грот и, заметив что-то на столе, взяла миниатюру в руки. Взглянув на портрет, она была поражена сходством и вскричала:

— Боже правый!

На щеках ее сразу исчез румянец. Ее наперсница, испуганная этим восклицанием, бросила взор на портрет и, также удивленная сходством, воскликнула:

— О Иисус! Да ведь это вылитый мистер Рэндом!

Нарцисса, немного оправившись, сказала:

— Какой бы ангел ни принес его сюда, чтобы утешить меня в моем горе, яблагодарна за такой дорогой подарок и тщательно его сберегу!

С этими словами она горячо поцеловала портрет, разразилась слезами, а затем спрятала его на своей прекрасной груди… Потеряв голову при виде такой неизменной любви, я готов был уже броситься к ее ногам, когда мисс Уильямc, растерявшаяся меньше, чем ее госпожа, заметила, что портрет сам собой не мог появиться здесь и, стало быть, я нахожусь поблизости. Милая Нарцисса вздрогнула при таком предположении и сказала:

— Боже избавь! Хотя ничто в мире не обрадовало бы меня так, как встреча с ним, даже на момент, в каком-нибудь подходящем месте, но я предпочту лишиться его общества навсегда, чем видеть здесь, где его жизни угрожает такая опасность!

Но тут я уже не мог справиться с порывом моей страсти и, выскочив из прикрытия, предстал перед ней, а она испустила вопль и упала без чувств на руки наперсницы. Я бросился к сокровищу моей души, обнял ее и горячими поцелуями вернул ее к жизни. О, если бы я обладал выразительностью искусства Рафаэля, изяществом Гвидо, волшебным мазком Тициана, чтобы изобразить глубокую тревогу, целомудренное восхищение, нежный румянец, запечатленные на этом прекрасном лице, когда она открыла глаза и произнесла:

— О, небеса! Это вы?

Боюсь, я уже злоупотребил терпением читателя, сообщая подробности этой любви, о которой (должен признаться) повествую с чрезмерной обстоятельностью. Стало быть, я опущу менее важные отрывки сей беседы, в продолжение которой я взывал к ее рассудительности, хотя не мог побороть грустных предчувствий, связанных с долгим моим плаванием и грозящими мне опасностями.

Мы провели целый час (дольше она не могла обманывать жестокую бдительность брата) в жалобах на нашу злую судьбу и во взаимных клятвах, когда мисс Уильямc напомнила нам о необходимости немедленно расстаться; я уверен, никогда любовники не расставались с такой грустью и терзаниями, как расставались мы. Но мои слова неспособны правдиво описать это волнующее прощание, и я вынужден опустить занавес и только сообщить о своем возвращении в темноте к домику миссис Сэджли, несказанно обрадовавшейся моей удаче и противопоставившей взрывам моей печали такие доводы рассудка, что моя душа в какой-то мере вновь обрела спокойствие. И в тот же вечер, заставив эту добрую, благородную женщину принять от меня кошелек с двадцатью гинеями, как знак моего почитания и благодарности, я покинул ее и отправился пешком в гостиницу, где мое возвращение избавило славного Стрэпа от невыносимого страха.

Мы немедленно вскочили на коней и рано утром прибыли в Диль, где я нашел дядю в большой тревоге из-за моего отсутствия, так как он получил свои письма и с первым попутным ветром должен был поднять якорь, невзирая на то, вернусь ли я на судно или нет. Днем подул легкий восточный бриз, мы поставили паруса и через сорок восемь часов покинули Канал.

Когда мы отошли лиг на двести к западу от Конца Земли{99}, капитан позвал меня к себе в каюту и сказал, что теперь, согласно инструкциям, он может раскрыть цель и назначение нашего плавания.

— На снаряжение судна, — сказал он, — истрачено много денег, назначение его — берег Гвинеи, где мы обменяем часть груза на рабов и золотой песок. Оттуда мы переправим наших негров в Буэнос-Айрес, в Новой Испании, где (по судовому паспорту, полученному у нашего двора, так же как и в Мадриде) мы обменяем их и оставшиеся товары на серебро через нашего суперкарго{100}, прекрасно знакомого с побережьем, языком и жителями.

Посвященный теперь в тайну нашей экспедиции, я попросил у суперкарго испанскую грамматику, лексикон и несколько испанских книг, которые я изучал с таким прилежанием, что еще до прибытия в Новую Испанию мог изъясняться с ним на этом языке.

Когда мы достигли жарких широт, я приказал, с разрешения капитана, пустить кровь и дать очистительное всей садовой команде, да и сам проделал то же для того, чтобы предупредить появление гибельных лихорадок, которым подвержена в жарком климате конституция жителей севера; и у меня есть основания утверждать, что эта предосторожность была необходима, ибо за все плаванье к берегам Гвинеи мы потеряли только одного матроса.

В один прекрасный день, на исходе пятой недели нашего пребывания в море, мы заметили с подветренной стороны большое судно, идущее на всех парусах прямо на нас.

Мой дядя приказал поднять лиселя и приготовить корабль к бою; но, решив (как говорят моряки), что мы оскорблены кораблем, который нас преследовал и к тому времени поднял французский флаг, мой дядя отдал приказ убрать лиселя, забрать паруса на гитовы, обстенить грот, вытащить из пушек дульные пробки и каждому занять свое место.

Все были заняты выполнением приказа, когда на шканцах появился Стрэп, бледный и трепещущий и, запинаясь от страха, спросил, будем ли мы сражаться с кораблем, который нас преследует. Видя, как он перепугался, я сказал:

— Что такое? Ты боишься, Стрэп?

— Боюсь? — переспросил он. — Н… н… ет. Чего я должен бояться? Слава богу, совесть у меня чиста. Но… кажется, бой будет кровавый и, может быть, вам… понадобится еще кто-нибудь… в кубрике.

Я тотчас же понял его намерение и, рассказав об этом капитану, попросил поместить Стрэпа внизу вместе со мной и моими помощниками. Мой дядя рассердился на его малодушие и приказал немедленно послать его вниз, чтобы он не заразил своим страхом команду, после чего я сказал бедняге стюарду, что я прошу его помочь мне и что он должен итти вниз и вместе с моими помощниками приготовить инструменты и все необходимое для перевязок. Несмотря на радость, какую он должен был почувствовать при этом известии, он как бы неохотно покидал верхнюю палубу и выразил надежду, что я не считаю, будто он боится выполнять свой долг на палубе, тогда как он — не в обиду будет сказано мне или капитану, — не хуже любого человека на корабле готов умереть.

Меня рассердило такое притворство и, желая наказать его за лицемерие, я ему сказал, что он волен выбирать, итти ли ему со мной в кубрик, или оставаться на палубе во время битвы. Встревоженный таким безразличием, он сказал.