Оулавюр Сигурдссон - Избранное

Мое любопытство угасло.

— Брось ты эту болтовню, — перебил я. — Давай о чем-нибудь другом. У меня нет никакого желания в сотый раз слушать одно и то же.

— Тс-с! — Стейндоур поднял узкую руку, словно голосуя. — Спокойствие и еще раз спокойствие, подходим к аппендиксу, — сказал он. — Не надо бояться. Пей кофе и выкури сигарету для укрепления нервов.

Поблагодарив, я отказался от сигареты, а он продолжал разбирать меня по косточкам. Поразительно, просто невероятно в середине двадцатого века встретить молодого человека приятной наружности в духовных кружевных штанишках своей бабушки, можно подумать, он вырос под юбкой у самой английской королевы Виктории. Воспитание, полученное в Дьюпифьёрдюре, породило на совести этого молодого человека злокачественную опухоль, давление которой создает огромные проблемы и, если не принять меры, приведет к душевному кризису. По его словам, один из признаков опухоли — болезненное малодушие, ведь я не решился продолжить образование из боязни, что большая культура рано или поздно лишит меня кружевных штанишек, которые я так оберегаю. Другой признак опухоли — душевное раздвоение, ибо в глубине души я раскаивался, что бросил учебу и стал газетчиком, считал, что переводить бульварные романы — ниже моего достоинства, с удовольствием распростился бы со «Светочем», но в то же время меня вполне устраивает эта работа, не требующая ни ума, ни культуры, ни самосовершенствования. Раздвоение проявляется и в том, что я хочу и других заставить руководствоваться допотопными законами, которые сам иногда нарушал или хотел нарушить. Вот почему на меня находит такая спесь, если кто-то осмеливается взяться за перо и выпустить пару шлягеров, чтобы поразвлечься с какой-нибудь вдовушкой, или просто живет некоторое время как обывательская масса, работая за хорошие деньги у проклятых империалистов и наших защитников-англичан…

— Ты о чем, Студиозус? — спросил я.

Стейндоур пренебрежительно усмехнулся, помолчал, теребя усы и глядя мимо меня пустыми глазами, а потом опять как ни в чем не бывало вернулся к исследованию аппендикса.

Нет, мне никогда не удастся сбросить тесные кружевные штанишки христианского воспитания, никогда не скинуть шоры допотопной морали. С другой стороны, никак нельзя, чтобы я страдал от распухшей совести. Он больше не советует мне заглядывать в умные книги, ведь буквально каждая фраза в них, как я сам понимаю, способна увеличить опухоль и ее давление. Мне также следует отвыкнуть от дурной привычки ломать голову над мировыми проблемами, ибо для этого нужны не только знания, но прежде всего свобода и смелость мысли, лишь тогда можно хоть чуть-чуть разобраться в подобных вещах. Война… да, кстати, на войне мне нужно вести себя соответственно фасону штанишек, не надо ни думать, ни говорить о войне, за исключением тех моментов, когда я ковыряю в зубах после мясного блюда по воскресеньям, но тогда мне следует вздохнуть и тихо сказать: «Ужасно сознавать, какими скверными могут быть люди!» Такая позиция поможет уменьшить давление и мало-помалу примирит меня с окружающим настолько, что я сочту вполне достойным переводить бульварные романы и буду доволен собой и своими идеями. Тонкая натура из Дьюпифьёрдюра могла бы основать товарищество по сбору крупы для подкормки птичек в долгие зимы или сагитировать трудяг на скотобойне вступить в Общество защиты животных, на худой конец можно посвятить себя материальной поддержке христианства в Китае. Но осмелимся спросить: возможно ли указать спасительный эликсир, который не только избавит от душевных мук, но и рассосет опухоль, снимет давление раз и навсегда? Ответ: разумеется, ведь не стоило бы и браться за столь многотрудное исследование аппендикса, если мы не можем указать такой эликсир!

Тут он принял столь вкрадчивый вид, что я сразу вспомнил изображение Мефистофеля, на которое натолкнулся в одной старинной иностранной книге. Прищурясь, он наклонился вперед и вполголоса спросил: не тянет ли тонкую натуру из Дьюпифьёрдюра к женщинам? Ответ: причина всех бед, опухоли и давления — отсутствие женщин, и только. Тонкой натуре жизненно необходимо срочно подыскать добродушную, дородную и в меру глупенькую деревенскую деваху, вполне подходящую для постели, которая бы варила вкусную кашу да еще смотрела бы в рот своему хозяину, с почтением относясь к его таланту, учености, переводам бульварных романов и заботе о замерзающих птичках. По словам Гвюдбрандссона, он давно убедился, что такая молодуха, такая фабрика удобрений, стала бы для меня настоящей панацеей!

Я посмотрел в окно, на мокрые деревья в саду, где тихая изморось вешала на ветки все новые и новые капли влаги. Кое-что… кое-что, конечно, верно, думал я и, как иногда раньше, стискивал зубы и, казалось, не чувствовал боли. А еще я думал, он никогда не простит мне, что я разгадал, кто скрывается под псевдонимом Студиозус. Однако оставалось загадкой, почему его голос и взгляд не сочетались с безжалостностью исследования аппендикса… кроме одного момента, когда вкрадчивая и злорадная мина Мефистофеля промелькнула на его лице.

Стейндоур будто прочитал мои мысли.

— Вот, думаю, где кроется твой недуг, — сказал он, вздохнув.

Я был поражен.

— Недуг?

— Tolerance[124], мой друг, если ты понимаешь это слово.

— Понимаю, понимаю.

— Не веришь? — спросил он, поглаживая усы.

— Отчего же? — сказал я, делая вид, что собираюсь встать из-за стола. — Ты по крайней мере умеешь справляться с подобными недугами.

Стейндоур рассмеялся, запретил мне смотреть на часы, велел забыть мой чертов журнал, посидеть с ним и поболтать об интересных вещах. Отбросив скальпель, он вдруг повел себя по-приятельски, как заботливый старший брат, заговорил о предметах, интересующих нас обоих, спросил, что я читал в последнее время, например по-английски. Когда же я назвал три-четыре романа, то вдруг выяснилось, что он их знал досконально, но, конечно, проглотил еще массу, в самое последнее время, — старых и новых, в основном мало известных мне авторов или таких, о которых я вообще никогда не слышал. Как обычно, он сурово судил о каждой книге, о некоторых говорил резко и пренебрежительно, не оставляя от них камня на камне, зато другие превозносил до небес, расхваливал и называл чертовски милыми, а их авторов — волшебниками. В разгар этой головокружительной беседы о мировой литературе за очередной чашкой кофе в зале появились два молодых поэта, почтительно поздоровались с ним и попросились за наш столик. Но Стейндоуру не нужны были лишние слушатели. Не удостоив поэтов даже взглядом, он отрицательно покачал головой и отмахнулся словно от мух. Монолог о колдовских чарах зарубежных волшебников на этот раз был предназначен для меня одного, для раба из «Светоча» в кружевных штанишках христианства, скроенных покойной бабушкой. Мне казалось, я вновь на дорожных работах, в палатке, разбитой на вересковой пустоши, легкий ветерок ласкает крышу, а рядом в овраге журчит ручеек. Боже милостивый, что за просветление, какое блаженство, счастье — вновь парить в мире поэзии и слушать, как Студиозус называет имена неизвестных мастеров, чары которых вскоре обернутся для меня бессонницей.

— Все критики Рейкьявика не стоят ломаного гроша… кроме двух. Встретятся тебе — почитай! Это…

Он неожиданно замолчал, откашлялся, словно у него вдруг запершило в горле, потом поспешно перевел разговор на другую тему.

— Как тебе нравятся мои усы? — спросил он. — Женщины говорят, они щекочут!

Чувство времени снова проснулось, унося меня в мир тусклого рабочего дня и заставляя то и дело смотреть на часы. Мои часы не претерпели духовного подъема, на них не влияли ни книги, ни волшебники: пять, ровно пять!

— Куда спешить, мы только начинаем, — сказал Стейндоур. — Может, по одной шотландского?

— Пожалуй, нет. Я уже два часа потерял на кофе…

— Шотландское — отличный напиток, — сказал он. — Нет лучшего средства от больной совести.

— Корректура ждет…

— А потом к девочкам, — продолжал он.

— Нужно переводить…

— Да наплюй ты хоть сегодня на свой журнал. Смотри, уже мхом оброс.

— Не могу, надо идти…

— Ну ладно, вали! Вали, милок! — сказал он недовольно. — Не забудь про фабрику удобрений!

Я надевал пальто, а Стейндоур сидел за столом — свободный человек, независимый от законов будней. Он закурил очередную сигарету и кивнул молодым поэтам, ожидающим в углу за кофе: мол, теперь они могут подойти со своими чашками.

Нет, с тех пор, помнится, мой товарищ по дорожным работам больше не устраивал мне такой головомойки. А ведь мог бы спросить, не преобразовал ли я Союз мясников Южной Исландии в Общество защиты животных и кормил ли птичек крошками, мог бы поинтересоваться, как себя чувствует мальчик из Дьюпифьёрдюра в кружевных штанишках христианства, и посоветовать, что следует предпринять тонкой натуре, чтобы найти фабрику удобрений. Некоторые из подобных вопросов едва ли можно назвать уколом иглы, не говоря уж об исследовании аппендикса и обширной операции брюшной полости. Честно говоря, я бы примирился и с беспристрастной операцией брюшной полости, если бы ее результатом стало духовное исцеление, общение с волшебниками и их чарами. Но общения с такими людьми, странствия по мировой литературе мне в ближайшем будущем не предстояло, так же как и предложения выпить виски.