Оулавюр Сигурдссон - Избранное

— «Ты выдержал экзамен по исландской словесности?» — передразнил Стейндоур Гвюдбрандссон, скорчив такую мину, будто ничего не знал. — Когда ты произносишь этот сакраментальный вопрос, то каждый раз превращаешься в этакую смешную помесь озабоченной деятельницы Армии спасения и занудного учителя, сидящего на собрании молодежной организации. Почему не сказать проще: «Ты закончил отделение скандинавской филологии?» Зачем говорить языком старого устава? А вообще-то мне спешить некуда, сдам экзамен, когда захочу, заставлю себя вымучить длинный-предлинный трактат о каком-нибудь рифмоплете семнадцатого века, наверняка съеденном вшами, и получу диплом, подтверждающий, что духовная кастрация произведена. Интересно, а ты… может, ты уже прошел этот этап?

Я понял, что он пребывал в хорошем расположении духа, несмотря на ворчливый тон и опущенные уголки рта, правда, для меня было непривычно, что он отпустил черные усы и время от времени изящно поглаживал их пальцами. Ответил я не сразу, а посмотрел в окно на сад за рестораном «Скаулинн», где на голых ветках висели тяжелые капли дождя, холодные капли мартовской оттепели, а землю покрывал грязный лед и талый снег.

— Ты прекрасно знаешь, я давно бросил учебу.

— Я прекрасно знаю, что одно время ты ссылался на безденежье, впрочем, ты мастер на отговорки. На что сейчас пожалуешься? Какие оправдания подыщешь сегодня, когда у всех денег до черта?

Мне вовсе не хотелось изливать перед ним свои чувства, которые я и сам едва понимал, рассказывать об узле, который я уже не раз безуспешно пытался распутать. Мне стало не по себе. Я отвернулся, опять посмотрел в окно и сказал каплям дождя, что больше не думаю об экзаменах.

— Тогда какого черта ты подгоняешь меня? — спросил Стейндоур. — Сам не знаешь! Уже который год сидишь на теплом местечке, а хочешь, чтобы твой старый добрый друг доучился до чертиков! Разве я не говорил, какая обстановка на отделении скандинавской филологии? Хочешь, чтоб от меня осталась одна тень и чтоб я в рекордный срок превратился в духовного кастрата? Или считаешь противоестественным, что я хочу как можно дольше оставаться мужчиной?

Подозвав официантку, он заказал еще два кофе со сдобой, а потом спросил, на что я глазею.

— Ерунда, не обращай внимания.

— По правде говоря, я не отношусь серьезно к этим экзаменам, — продолжал он. — А вот тебе нужно их сдать и поступить на богословское отделение. Давно бы стал приходским священником, сколько я втолковываю в твою рыжую башку. Поехал бы на природу, скажем в Вестюр-Хунаватнсисла или Флоуи.

Я понял, что если мне и грозит сеанс психоанализа, то довольно изысканный, ведь на этот раз Стейндоур Гвюдбрандссон смотрел на меня не как на прокаженного.

— Да брось ты пялиться на этот идиотский огород, — сказал он. — Встряхнись, возьми «верблюда»[123] и соври что-нибудь.

Две капли сорвались с кривых веток дерева за окном.

— Ты очень ждешь весны? — спросил я.

— Боже мой, ты до сих пор болен тяжелой формой романтики.

Трое американских солдат встали из-за стола и направились к выходу.

— Тебе понравилось работать переводчиком у англичан? — спросил я.

— А тебе нравится работать в «Светоче»?

— Разве это не теплое местечко? — спросил я.

Стейндоур ухмыльнулся.

— Англичане — наиприятнейшие из болванов, которых я когда-либо встречал, — сказал он. — Чего-чего, а достоинства у них не отнять, виски пить умеют. А что умеет твой шеф, редактор «Светоча», — заседать в двух комиссиях по культуре?

Я чуть было не брякнул, что временами они с Вальтоуром изъясняются очень похоже, но вовремя осекся, не желая слышать незаслуженных колкостей по адресу шефа, который так ценил меня. Уходя от ответа, я спросил, как он оценивает последние сообщения с фронтов.

— Ox, — вздохнул Стейндоур, вынимая изо рта сигарету. — Если ты не помрешь к двухтысячному году, когда в борьбе коммунизма и капитализма будет близка развязка, то я притопаю к тебе в богадельню и скажу, что я думаю по поводу последних новостей. Смешно, как исландцы забивают себе голову этой войной, которая только начинается, верно?

— Отчего же смешно?

— Оттого, что здесь никто никогда не воевал, если не считать боев из-за всякой ерунды — орфографии, пунктуации, проблем защиты от одичавшей норки или от непорочного зачатия. Я уже сто раз разжевывал тебе, что к чему. Придется повторить. Особо чувствительным душам не мешало бы для поправки здоровья читать статистические отчеты. Сколько, думаешь, этот вшивый народ получил в прошлом году прибыли? А в позапрошлом? Сколько миллионов осело в банках уже в этом году? Да столько, что у тонкой натуры из Дьюпифьёрдюра случится понос, если она узнает об этом! Ручаюсь, подавляющее большинство исландцев взвоют, если вдруг окажется, что войне и этому изобилию скоро придет конец!

— По исландским масштабам наши потери не так уж малы, пожалуй не меньше, чем на фронтах. Сколько моряков погибло…

— Если ты непременно хочешь поговорить о войне, изволь, — перебил он. — Но начать следует все же с того, что мы изучаем аппендикс одной тонкой натуры из Дьюпифьёрдюра.

Ну, поехал! — подумал я.

Стейндоур по-кошачьи пригладил усы.

— Ничего не поделаешь, но ты всегда был мне любопытен. Как подумаю о твоих душевных муках — жалко становится.

Я посмотрел на него: многозначительная пауза, затишье перед канонадой. Но по выражению его лица я так и не понял, чего ждать — града разрывных снарядов из цитат Фрейда или все ограничится холостым фейерверком. Одно ясно: он смотрел на меня не как на прокаженного, во всяком случае пока.

— Сказать, что тебе нужно? — спросил он наконец вполне по-дружески, наклонясь через стол. — Фабрика удобрений!

Я заерзал на стуле. Фабрика удобрений? На что он намекает?

В этот момент официантка принесла нам кофе и венские булки. Когда девушка уходила, Стейндоур, видимо желая выразить симпатию, слегка дернул ее за юбку, а потом, притушив сигарету, бросил в чашку кусочек сахара и стал размешивать. Эти приятные болваны — английские офицеры — так и не привили ему правил хорошего тона. Его жесты напоминали не то ловкого фехтовальщика, не то виртуозного пианиста, а иногда походили на сумбурные движения персонажей диснеевских мультфильмов. Он сказал, что пьет черный кофе, придвинул ко мне молочник, схватил булку и стал рвать ее острыми зубами, словно акула, но жевал — как кролик. Проглотив последний кусок, он вытер усы, налил кофе и, закурив, решил, что пора начинать обещанное исследование аппендикса.

— Что же помешало тонкой натуре из Дьюпифьёрдюра набраться ума-разума из книг, рекомендованных добрым другом? Как могло случиться, что ни Маркс, ни Шпенглер, ни Фрейд с Адлером оказались не в силах раздуть искры сознания во мраке невежества? Конечно, можно предположить, что тонкая натура прочла их труды как попугай, но и у попугая это не могло пройти бесследно! Так в чем же причина? Что за таинственная сила пленила эту натуру? Отчего она игнорирует советы доброго друга? Толчется у запертой двери, желая заглянуть внутрь, но в то же время отказывается от протянутого ключа.

Я остановил бы его, попросил не продолжать, если б он пускал старые стрелы, сопровождая их знакомым взглядом и интонацией. Но его хитрый взгляд и напускная заботливость казались мне столь же необычными, как и его усы. Кроме того, любопытно было услышать, как он подойдет к тому, что мне необходима ни много ни мало фабрика удобрений.

Стейндоур выпустил дым и кивнул головой: да-а, разве можно допустить, чтобы читающая и даже в чем-то одаренная натура из Дьюпифьёрдюра так маялась душой. Потому-то он порой раздумывал о ней на досуге, пытаясь найти для нее достойный выход из трудностей и проблем. Правда, он вынужден признать, что при всей простоте выход представляется довольно сомнительным. Например, одно время он считал, что эта натура могла бы приобщиться к современному мировоззрению, опираясь на вышеупомянутых мужей. Почему, спросил он, его надеждам не суждено было сбыться? Чем это объяснить? Глупостью этой натуры или ленью? Ответ: как ни странно, ни глупостью, ни ленью. Уловила ли натура суть современного мировоззрения? Ответ: она лишь понюхала ее, последовав совету доброго друга заглянуть, несмотря ни на что, в эти удивительные книги. Но изменило ли подобное верхоглядство ее собственное мировоззрение, если это вообще можно назвать мировоззрением? Ответ: нисколько! В таком случае позвольте спросить: как такое могло случиться? Ответ: во-первых, эта натура немного странная и по природе своей глубоко национальная, а во-вторых, она ходит в кружевных штанишках христианского воспитания, слишком тесных, допотопного покроя. Ей не удается и никогда не удастся износить эти кружевные штанишки или стянуть их с себя…