Френк Слотер - Чудо пылающего креста

— Что здесь произошло? — спросил он.

— Госпожа находилась в спальне и готовилась принять ванну. Убийца ворвался к ней и пытался заколоть ее кинжалом.

— Да как же мог кто бы то ни было проникнуть в покои императрицы?

— Охранники стояли на карауле у дверей, доминус. Но поскольку он военачальник и известен как один из твоих ближайших друзей…

— Военачальник?

— Это был полководец Даций, доминус.

Глава 34

1

— Даций! — воскликнул Константин. — Но это невозможно. Он в Истрии.

— И тем не менее покушавшийся — военачальник Даций, доминус. Я служил под его началом в Галлии и знаю его хорошо.

— Где он сейчас?

— В комнате, дальше по коридору. Императрица закричала, когда он вытащил свой кинжал. Караульному, дежурившему за дверью, удалось вовремя проникнуть в комнату и смертельно ранить его копьем — он не успел ударить ее кинжалом. Сейчас с ним врач.

Да, это действительно был Даций, но на мгновение Константину показалось, что он уже мертв. Затем он заметил слабое движение грудной клетки раненого и опустился на колени возле ложа, на котором лежал его старый товарищ — и, по-видимому, несостоявшийся убийца его жены. Его грудь покрывали толстым слоем бинты, но по растущему красному пятну Константин понял, что рана все еще сильно кровоточит. Врач прикоснулся к правому боку раненого, ниже ребер.

— Рана от удара копьем, доминус, и смертельная. — Врач покачал головой в подтверждение того, что и самому Константину было видно по расплывающемуся пятну на повязке, по слабому дыханию раненого и бледности на его губах. Начальник дворцовой стражи не ошибся: рана действительно оказалась смертельной.

Даций открыл глаза и, увидев Константина, попытался приподняться, но снова упал на постель. Когда же, однако, Константин потянулся, желая помочь ему, раненый нашел в себе силы, чтобы оттолкнуть от себя его руку.

— Убийца! — выговорил он, тяжело дыша, но тут же закашлялся, не в силах больше произнести ни слова, изо рта его выбилась струйка крови и побежала по подбородку.

— О чем ты говоришь, Даций? — ушам своим не поверил Константин. — Кого это я убил?

— Криспа и Лициниана, — задыхаясь, выговорил умирающий, — Я видел твою подпись на их приговорах и на моем. Но я бежал.

— Когда это случилось?

— Приговоры прибыли в Полу с курьером из Рима… неделю назад. Командир гарнизона… два из них… привел в исполнение… но мне удалось бежать, — Голова его снова упала на подушку. Разговор исчерпал его силы, и опять наступило беспамятство.

— Он умер? — спросил Константин у врача, все время державшего свои пальцы у раненого на запястье руки.

— Нет, доминус. Пульс еще есть, но еле прощупывается.

— Приведи его в чувство, приведи, если можешь. Я должен узнать всю правду об этой истории.

— У него на груди в тунике был документ, доминус. Его пробило копье охранника.

— Его еще можно прочесть?

— В основном да. — Врач передал ему лист пергамента с изображением императорского шлема. Внизу стояла подпись Константина. Содержание документа не вызывало сомнений, несмотря даже на то, что он пропитался кровью старого полководца. Это был приказ начальнику гарнизона казнить Дация; но хотя его удостоверяли и личная печать Константина, и то, что выглядело его подписью, сам он видел его впервые.

— Это подделка! — Константин поднял глаза и встретил недоверчивый взгляд врача. — Ты наверняка это поймешь. Стал бы я убивать своего сына и совсем еще мальчика, да еще человека, научившего меня всему, что я знаю?

— Кажется, Даций считал его настоящим, доминус.

— Но зачем он пытался убить императрицу?

— Не знаю, доминус. Но он бы сумел это сделать, если б охранник не бросил в него копье. Она, конечно, была потрясена и обезумела от ужаса, поэтому я дал ей выпить маковой настойки и попросил ее фрейлин приготовить ей горячую ванну. Ты знаешь, как она любит их принимать.

Константин понимал, что ничего не добьется, если станет расспрашивать Фаусту. Ее привычка лежать часами в парящей горячей ванне не раз уже вызывала у него раздражение, но после таких процедур она всегда становилась сговорчивей, и потому он не стал предлагать ничего другого.

— Постарайся привести его в чувство, — приказал он врачу. — Я должен узнать побольше об этом таинственном документе.

Из небольшого ларца доктор достал пузырек и, откупорив, поднес его к носу Дация. Резкий запах содержимого даже Константина заставил закашляться. Даций открыл глаза.

— Этот приказ — подделка, Даций, — поспешно заговорил Константин, надеясь, что умирающий не потеряет снова сознание до того, как ему удастся узнать у него что надо.

— Но как…

— Не знаю, но я выясню это.

— Ты клянешься?… — приступ кашля не дал ему говорить.

— Своей верой в Иисуса Христа и надеждой на спасение я клянусь, что никогда до настоящего момента не видел приказа о твоей смертной казни. Ты сказал, что и Крисп, и Лициниан оба мертвы?

— Да. Обезглавлены…

— Почему ты пытался убить Фаусту?

— Я был уверен, что это она обманом заставила тебя подписать эти смертные приговоры. Крисп рассказывал мне, как она той ночью одурачила его в своей спальне. Он проводил ее домой, но, когда стал уходить, она бросилась ему на шею и закричала, чтобы ты услышал.

— Но зачем?

— Ты собирался поставить Криспа августом Запада, в обход ее собственных сыновей.

Все объяснялось так просто, что он обругал себя за свою слепоту, хотя в глубине души всегда подозревал что-то такое, но только ему не хотелось смотреть в лицо правде. И вот потому-то — Константин понял это сейчас — пали на плахе и сын его, и Лициниан, и теперь умирал Даций, а бремя вины за их смерть оставалось нести лишь ему одному.

— Почему Крисп не рассказал, что произошло на самом деле? — спросил он.

— Мальчишка был без ума от нее — и пьян. Он точно не знал, что сделал и что не сделал. — Голос умирающего постепенно ослабевал. — Обещай мне, что она будет наказана…

— Будет. Я клянусь. — Слова рождались из глубины, где сердце его разрывала мука при мысли о Криспе, красивом, подающем большие надежды, отважном, срубленном топором палача, — и все из-за безжалостного тщеславия женщины.

— Она будет наказана, — повторял и повторял он машинально, уставившись в стену глазами, слепыми теперь ко всему, кроме боли разбитого сердца. Константин не знал, что Даций уже перестал шептать и дышать, пока врач не сказал ему тихо:

— Он умер, доминус. Можно, я подготовлю его тело к похоронам?

Рыдание вырвалось из груди Константина и, не обращая внимания на окровавленную повязку, что могла запачкать его тунику, он привлек к себе мертвое тело старого друга, и слезы струились у него по щекам. Он долго предавался своему горю, плача не только о Дации, но и о сыне, и юном Лициниане. Затем взял себя в руки и с окаменевшим лицом поднялся и двинулся к двери.

— Доминус, а документ, — окликнул его встревоженный лекарь. — Может, мне уничтожить его?

Константин понимал, почему был задан этот вопрос. Уничтожив распоряжение о приведении в исполнение смертного приговора для Дация — как и подобные же распоряжения для Криспа и Лициниана, император будет чист, и никто не сможет обвинить его в том, что именно он отдал приказ о казни этих троих людей. Потом в далекой Истрии начальника гарнизона Полы можно будет выбрать как козла отпущения и казнить его на том основании, что он способствовал интересам тех, кто стремился поставить Криспа на место отца в конце Виценналии.

Но Константин вовсе не собирался замазывать эту трагедию или приуменьшать свою в ней незавидную роль. Вполне реальна и слишком мучительна оказалась боль и тоска по сыну и Дацию — и по Лициниану тоже, ибо юный цезарь был еще только подростком, — чтобы он мог оставить их смерть без отмщения. Кроме того, он уже дал обещание Дацию, что виновники понесут наказание.

— Дай мне тот лист, — приказал Константин врачу. — Но пока не говори о нем никому. Это единственная ули… — Говоря, он смотрел на окровавленный документ и вдруг прервался на полуслове, взволнованный, с бьющимся сердцем. Когда он впервые увидел его, то подумал, что в этих угловато начертанных буквах есть что-то знакомое. Теперь же Константин вспомнил, где этот почерк он видел раньше.

Это было, когда они с Дацием ездили на виллу Ливии накануне заключительного дня Виценналии и он открыл ему свои планы насчет Криспа. Дети занимались своими уроками с Лупом, переписывая стихи с большого листа пергамента, на котором учитель написал отрывок из «Энеиды». Почерк на том пергаменте и почерк на документе со смертным приговором у него в руках оказался идентичным.

— Разыщи учителя Лупа, — приказал Константин караульному, стоявшему возле двери. — И немедленно доставь его прямо ко мне.