Разрыв-трава. Не поле перейти - Исай Калистратович Калашников

– Сиди. Пусть Танюха сходит.

Татьяна ушла. Они сидели за столом, не притрагиваясь к еде, молчали. Только Митька, пользуясь тем, что на него не обращают внимания, придвинул к себе тарелку с конфетами и уплетал их за обе щеки. Угасло небо в стороне заката, высыпали спелые звезды. Устраиваясь на насесте, хлопали крыльями и кудахтали куры. Вернулась Татьяна тихо, присела к столу, шепотом стала рассказывать, что в доме брата все перерыли, а сам Лучка незадолго до приезда милиции ушел в столярку. Елена послала к нему Антошку, сказала, чтобы домой не показывался. Милиционеры ждали-пождали и уехали, наказав Елене, чтобы Лучка, как только появится, шел в сельсовет.

– А я сказала Елене, чтобы к нам шел, – закончив рассказ, Татьяна всхлипнула. – Мамочка родная, что же это будет?

Перешли в дом, зажгли свет. Максим ходил из угла в угол, приволакивая покалеченную ногу, шаркал ичигом по некрашеным половицам. Игнат мял в кулаке бороду, широко открытыми глазами смотрел в темное окно. Укладывая Митьку спать, Татьяна тихо всхлипывала. Настя стояла у дверей, спрятав руки под передник, точно они у нее озябли.

Лучка пришел в полночь.

– Где ты был? – спросил Максим.

– Как заяц, затаился на задах в полыни, – в горькой усмешке Лучка скривил губы. – Дожил, мать твою так!

– Не ругайся. – Максим сморщился. – Скажи честно и прямо – ничего такого за тобой не водится?

Лучка покосился на него, снова усмехнулся:

– Кое-что есть. Хотел с тещей да Еленой власть опрокинуть. Тещу думали поставить самым главным комиссаром, а Елену – ей в помощники.

– Глупо шутишь! – рассердился Максим. – Что делать теперь! А?

– Надо всем нам в сельсовет шагать, – сказал Игнат.

– Ни хрена не выйдет! – крикнул Лучка. – Туда только попади, не шибко потом выберешься. Так просто в руки не дамся. Смотаюсь отсюда.

Максиму тоже не хотелось идти в сельсовет. Что милиции докажешь? Не с милицией надо разговор вести.

– Мы так сделаем… – сказал он Лучке. – Переночуй на сеновале, а рано утром выбирайся из деревни, топай до тракта. Я в это время в район поеду. Из района – в город. В Тугнуе возле моста встретимся.

Лучка согласился и послал Татьяну за Еленкой.

Из Тайшихи Максим выехал рано и перед началом рабочего дня был уже в райкоме. Дождался Петрова. Тот, едва услышав о Бато, буркнул:

– Опять суетесь не в свое дело.

– Дело Батохи мне не чужое. Общее у нас дело, товарищ Петров. За это общее дело мы с Батохой на смерть шли. – Максим облизал сухие губы, сел к столу, всем своим видом показывая, что так просто отсюда не уйдет.

Петров со вздохом отодвинул бумаги, посмотрел на Максима заинтересованно, насмешливо-снисходительно улыбнулся:

– А я все как-то забываю, что ты – партизан.

– Я сказал не для того, чтобы напомнить об этом.

– Да, конечно, – согласился Петров. – И я имею в виду совсем другое. В свое время и я, товарищ Родионов, тоже партизанил. Позднее служил в Красной армии. Две разные вещи. Армия – это железная дисциплина, строгий порядок. Там у каждого свое строго определенное место, свои обязанности. Жаль, что ты не был красноармейцем. – Петров говорил мягко, улыбался, но маленькие, словно бы запухшие глаза его построжали. – Пора бы уже кончать с партизанщиной, Максим Назарович. Мы ведем фронтальное наступление, и всякая лихая партизанщина не только не полезна – вредна. Или ты думаешь иначе?

– Не знаю. Я думаю о другом, – машинально ответил Максим.

В нем нарастала тревога за Бато. В рассудительном спокойствии Петрова, в его снисходительной усмешке было что-то такое, что отделяло секретаря райкома от него, Максима, а на происшедшее бросало тень обыденности, незначительности. И все нутро Максима восставало против этого. Слова Петрова, скорее всего, правильные, но они сейчас не к месту.

– Товарищ Петров, Батоху надо освободить! Наш он до последней кровинки.

– Ничего ты не понял, – с сожалением сказал Петров. – Его делом занимаются честные, преданные советской власти люди. Что получится, если, не доверяя им, мы полезем со своими советами и соображениями?

– А что, если одна ошибка потянет за собой другую? Как тогда, товарищ Петров? – почти с отчаянием сказал Максим. – Так просто человека не берут под стражу. В чем-то, видимо, его обвиняют. А если он не сумеет или не сможет доказать свою невиновность? Товарищ Петров, я не могу себя считать членом партии и просто честным человеком, если буду спокойно смотреть, как мой товарищ, друг, которому верю не меньше, чем себе, сидит за решеткой!

Лицо Петрова стало угрюмым и озабоченным. Медленно, словно в нерешительности, он снял телефонную трубку.

– Алло! Товарищ Чернобылов? Ко мне пришел член партии Максим Назарович Родионов. Из Тайшихи. Он хорошо знает Чимитцыренова. Может быть, вы с ним поговорите? – В голосе Петрова прозвучали несвойственные ему просительные нотки.

Повесив трубку, он, не взглянув на Максима, придвинул к себе бумаги, сказал с глухой досадой:

– Идите к Чернобылову. Это следователь.

Максиму нужно было еще поговорить и о Лучке. Но Петров низко наклонился над столом. Холодно, как эмалированный, блестел его лысый череп. Максим почувствовал, что ничего больше тут не добьется. Все, что мог, Петров сделал.

Следователь Чернобылов находился в узком кабинете с единственным, забранным железной решеткой окном, выходящим на заросший лебедой двор. Он шагнул навстречу Максиму, протянул узкую твердую руку, пригласил сесть. Это был совсем еще молодой человек с бледным, утомленным лицом. Приветливо улыбаясь, он усадил Максима, спросил:

– Вы, кажется, хотите помочь следствию?

– Ну конечно! С товарищем Чимитцыреновым…

– Извините. С гражданином Чимитцыреновым, – мягко поправил Чернобылов.

Максим понял, какой помощи ждет от него следователь, резко сказал:

– Для меня он товарищ! В чем его вина?

Утомленное лицо следователя поскучнело.

– Здесь вопросы задаем мы. Так уж принято. Извините.

– Какая разница! – все больше раздражался Максим. – Нечего наводить тень на плетень. Такие люди, как Бато, советскую власть завоевали, ими она жива и сильна.

– Вы это пришли сказать?

– Это. А еще…

– Извините, но у меня нет времени. Я вас охотно выслушаю в другой раз…

На улицу Максим вылетел как ошпаренный, оглянулся, плюнул. Вот сукин сын! Времени у него нет.

В городе Максим ссадил Лучку за Удой, определив на жительство к знакомому мужику. Везти его на постоялый двор побоялся.

В тот же день пошел в обком. В коридорах обкома было тихо и пусто, его шаги гулко отдавались под потолком. За пишущей машинкой в приемной Ербанова сидела та же женщина, а самого секретаря обкома не оказалось – уехал в Москву. Такой неудачи Максим не ожидал, растерялся, стоял в дверях приемной и решительно не знал, что теперь делать.

– Может