Фернандо Магеллан. Том 3 - Игорь Валерьевич Ноздрин

торжественное и радостное. Это нечто заполняло искрами, пятнами, переливами все вокруг, сливалось с музыкой. Наверное, это было сущностью Бога. Почему же в это время исчезали слова и мысли, оставляли место чувствам? Чувственность – есть проявление язычества. Разве Антоний не боролся с ним всю жизнь? Неужели в последний момент ему будет дано понять то, что перечеркнет ежедневные труды умерщвления плоти? Понять, когда уже нет дороги назад.

– Смертью смерть поправ, – иногда тихо говорил францисканец, ведя бесконечный разговор с самим собою.

Люди оборачивались к нему. Он погружался в раздумья, не замечал их, слушал недоступное другим.

– Смертью смерть поправ… – вздыхал Антоний, шевелил обескровленными губами.

Пигафетта с грустью наблюдал за угасанием жизни в тщедушном теле друга. Он был не в силах помочь ему, облегчить страдания. Впрочем, телесные муки остались позади, вытянули с собою остатки жизненных сил. Вздрагивая от неожиданного упоминания о смерти, летописец смотрел на капеллана, думал о том, что именно эти слова Антоний искал всю жизнь, хотя знал с детства. Ломбардиец брал руку друга и сидел рядом с ним.

– Спасибо тебе… – слабым голосом сказал францисканец, открыл глаза, ласково поглядел на летописца.

– Молчи! – встревожился итальянец, что вынуждает священника делать лишние усилия. – Я посижу с тобой.

– Сегодня хорошая ночь, – ответил монах. – Где мы?

– Прошли экватор.

– Скоро будете дома, – удовлетворенно промолвил капеллан. – Господь поможет вам. Теперь я точно знаю…

Пигафетта хотел спросить, почему теперь он знает это точно, но не решился, подумал, будто приятелю тяжело говорить.

– Да, точно, – повторил тот. – Господь – это вечная животворящая сила. В этом заключается Его сущность. Раньше мне казалось, будто чем дальше уходишь от жизни, тем ближе становишься к Богу. Я ошибался. Животворящая сила не любит бесплодных аскетов. Это противоестественно для нее. Она помогает созидателям. Я понял невероятную истину: Бог ближе к распутному Карвальо, чем к моим братьям по ордену. Они молились Всевышнему, а Жуан открывал острова, вел корабли во славу Христа!

– Но как же заповеди: не убий, не прелюбодействуй, не пожелай добра соседа своего?.. – не поверил итальянец.

– Грешить нельзя, – подтвердил Антоний, – но это не главное. Человек должен всю жизнь творить. Так он приближается к Богу. Не постом и молитвой, а добрыми делами.

– Ты всегда говорил иное.

– Я не знал, ради чего мы живем. Теперь знаю. Жизнь имеет смысл, если человек идет дальше других и в этом стремлении подступает к Господу. Подлинное счастье заключается в слиянии творца и Духа, создавшего Вселенную, когда ты и Он – едины. Наверное, это ощущение соотносится с понятием Рая. Не с деревьями и травой, а спокойствием, удовлетворением от содеянного на земле.

– Ты говоришь ужасные вещи, – испугался Пигафетта.

– Они просты и понятны.

– Они противоречат отцам Церкви.

– Возможно… Но разве земные Ад и Рай не язычество?

– Мне трудно судить об этом.

– Когда-нибудь ты все поймешь. Людям тяжело познать простые вещи, хотя давно сказано: «Смертью смерть поправ!»

– Это твои «последние слова»?

– Ты был прав, говоря, что их нет или они у каждого свои. Я нашел свои, но пока жив – они не последние.

– Ты произносил их сотни раз перед алтарем.

– Я думал, они относятся к Иисусу Христу.

– Разве не так?

– В них смысл жизни для всех. Сеньор Магеллан погиб, но люди не забудут его. Умерев, он попрал собственную смерть, ушел в вечность. Пролив или Тихое море назовут его именем. Это деяние принадлежит всем морякам. Правильнее будет назвать проход именем экспедиции Магеллана. Каждый матрос внес лепту в общее дело, достоин этого. Все погибшие своими смертями попрали смерть, придвинулись к Богу. Мне легко умирать… Если люди забудут наши имена, для вечности мы будем живы, как первые обошедшие вокруг Земли. Участие в подвиге сделало наши души бессмертными. Мы творили историю человечества. Ты понимаешь, о чем я говорю?

– Это странно слышать от тебя. Я ждал покаяний в грехах, молитв, просьб сделать вклады за упокой души.

– Сейчас не время на мелочи. Господь осудит меня по делам, а не по количеству псалмов. Надо успеть понять, что сказать Всевышнему в великий момент. Я скажу Ему о вас. Это будет мое последнее доброе дело.

– Неужели люди не напугали тебя мерзостью? – удивился Пигафетта. – Ты все простил им?

– Надо уметь видеть главное. Ты проклял меня на Себу, когда я не встал на защиту Серрана, не задержал Эспиносу с Карвальо, уводивших корабли в море.

– Мне стыдно вспомнить об этом.

– Мы бы погибли тогда, и дело Господа не свершилось. Это был бы величайший грех! Я мог после смерти сеньора Магеллана попытаться удержать моряков от блуда, но это привело бы к мятежу. Кто подавил бы его без капитан-генерала? Господь насылал на нас козни Дьявола, испытывал нашу силу. Мы могли бы многое сделать иначе, да неизвестно, чем бы все кончилось. Раньше я легко судил людей, сейчас не берусь. Главное мы сделали. Дальше каждый ответит за свои поступки.

– Пожалуй, ты прав: сейчас не время вспоминать обиды, – согласился летописец. – Мне будет тяжело без тебя.

– Возьми мою Библию, – предложил Антоний. – Больше она мне не понадобится. Когда тебе станет трудно, перечитывай ее!

– Но ведь ты говорил…

– Для меня уже все – мелочи, – повторил францисканец, – а для тебя нет. До болезни я видел себя царем Соломоном, мудрым Екклесиастом, праведным Иовом, а теперь – одним из вас, не лучше и не хуже. На меня даже холста не осталось.

– Не думай об этом! – воскликнул товарищ. – Я сделаю все, что смогу.

– Спасибо, но мне все равно: в саване идти на дно или без него, ибо души моей в нем не будет.

* * *

Ночью отец Антоний незаметно затих. Утром его нашли лежащим на спине с широко открытыми глазами, устремленными на наполненные ветром паруса с огромным крестом святого Якова. На теле монаха в ладанке со святыми мощами хранился обломок алой коралловой веточки из лиссабонского дома покойного адмирала.

* * *

В средине месяца у четырнадцатого градуса северной широты положение на «Виктории» стало катастрофическим. Доедали последнее продовольствие, перемешивали с опилками и древесной трухой. Часть моряков потребовала прекращения плавания, грозившего закончиться голодной смертью. В те дни каравелла находилась у берегов Сенегамбии, населенной сильными воинственными племенами. Это не было началом бунта, прочие моряки колебались, не осмеливались поддержать зачинщиков. Капитан предложил обсудить вопрос с командой, принять общее решение. На палубе собралось не более двух десятков человек, способных самостоятельно ходить и передвигаться с помощью товарищей. Моряки угрюмо сидели и лежали в ожидании Элькано.

– Сколько тащиться до Зеленого Мыса? –