Сборщики ягод - Аманда Питерс

– Но, Джун, а что, если они раскопают ее прежнюю жизнь, вытащат из памяти? – совсем тихо сказала мать и оглянулась на проход в гостиную.

Они с тетей Джун сидели за столом в столовой, а я якобы смотрела телевизор, но детский сериал меня ничуть не интересовал. Едва заслышав, что где-то в доме говорят обо мне, я пробиралась за занавески или пряталась за дверью и слушала.

– Элис говорит, что настоящие воспоминания не формируются у детей до пяти или шести лет. Ты можешь просто продолжать говорить ей, что это сны. – Тетя Джун сделала большой глоток из бокала – хрусталь запотел и стал тусклым и мутным.

– Ей уже девять, Джун.

– А сколько ей было тогда – четыре, может быть, пять? Мы никогда не узнаем точно. Нам она сказала четыре, но дети могут путать. Воспоминания еще не сформировались. Не отставай.

Тетя Джун протянула руку, и мать подлила ей в бокал. Я думала, они говорят о пожаре, который унес все свидетельства о прошлом. Помню, дома тогда стоял запах жаркого из говядины. Было начало сентября, и жаркое обычно не готовилось так рано – это было блюдо для холодной погоды, когда за окном выл ветер и кружился снег. Помню, что мать кивнула, а в телевизоре в тот момент рассмеялись дети.

– Пусть Элис с ней поговорит. Может, это ее успокоит.

Мать покачала головой и поджала губы, между которых застрял случайно попавший в рот листок мяты.

– Ну уж нет. Господи, Джун, иногда мне кажется, что ты вообще ничего не соображаешь. Такая, как она? Серьезно, Джун?

– Такая, как она?

– Ты знаешь, о чем я.

Тетя Джун ответила усталым взглядом, но не остановилась.

– Отвлекись ненадолго от своих проблем и подумай хоть раз о Норме.

– Я только о ней и думаю.

– Тогда разреши Элис с ней поговорить.

Через несколько недель состоялся наш первый разговор с Элис. Я уже встречалась с ней, но никогда не была у нее дома и никогда не разговаривала с ней так, как в тот день и еще много раз потом. До этого она была просто подругой тети Джун, которая всегда была ко мне добра и ласкова. Однако в тот день я решила, что люблю Элис. Она была первой из взрослых, кто говорил со мной как с человеком, а не как с фарфоровой куклой, готовой в любой момент разбиться. И от нее всегда пахло мятными конфетами. До сих пор, когда чувствую запах этих круглых розовых конфет, передо мной всплывает ее лицо.

– Ну, здравствуй, Норма. – Она опустилась на колени, и ее лицо оказалось на одном уровне с моим. – Твоя тетя Джун говорит, что тебе снятся дурные сны. – Она взглянула на тетю Джун и улыбнулась. – Хочешь зайти ко мне и поговорить о них?

Я кивнула, и она встала, взяла меня за руку и отвела в гостиную – таких я раньше никогда не видела. Она жила в доме из бурого песчаника с окнами во всю стену и, самое главное, раздвинутые шторы открывали вид на сады через дорогу, и сквозь пышную зелень проглядывало синее небо. Мать и тетя Джун ушли на кухню пить чай.

Элис угостила меня шоколадной конфетой, которая оказалась горькой. Я наморщила нос, но все же проглотила угощение. Мать была бы недовольна, узнай она, что я вела себя невежливо.

– Устраивайся поудобнее, Норма. – Элис указала на диван. На подлокотнике сидел пупс. – Твоя мама сказала, что ты любишь пупсов.

Я взяла куклу и отложила в сторону.

– Не очень. Я уже большая.

– Вот как. Ну что ж, тогда я ее пока уберу.

– И правильно – мать.

– Мать?

– Да. Она говорит, что «мама» слишком прозаично.

– Это сложное слово для… – Она замолчала и уселась в кресло напротив дивана – по-моему, не очень удобное.

Я тоже села.

– Значит, тебе снятся сны.

– Да.

Она снова замолчала, и я тоже.

– Хочешь мне о них рассказать?

– Я рассказываю о них Рути, но это просто сны. Все видят сны.

– Ты права. Все их видят, но твоя мама, то есть мать, беспокоится, что твои сны страшнее, чем у других. А кто такая Рути?

Она подалась вперед, уперевшись локтями в колени. Маленькая рыже-серо-белая с черным носиком кошка вылезла из-под кресла и пошла ко мне, но, не дав мне себя погладить, юркнула в коридор.

– Рути – это моя подружка. Мать говорит, что я ее выдумала. Я уже почти не помню эти сны. Они совсем бледные. И потом, мне нельзя о них говорить. У матери от них болит голова.

– А ты думаешь, то, что тебе снится, было на самом деле?

Я повернула голову на донесшийся из кухни кашель.

– Не волнуйся, Норма, они нас не слышат.

– А откуда вы знаете мою тетю Джун?

– Мы с твоей тетей очень близкие подруги, уже очень давно. Наверное, с тех пор, когда тебя еще и на свете не было. – Она откинулась в кресле и согнула ноги в коленях. – А теперь давай вернемся к твоим снам.

– Мне кажется, что моя мама – мать, она есть в этих снах, но ее там нет. Там кто-то другой. И мой брат. Но у меня нет брата. Это все из-за мертвых детей.

Элис удивилась:

– Мертвых детей?

– Из животика матери. Только я одна не умерла.

Элис снова откинулась на спинку кресла, и я подумала, что сказала лишнее. Я ждала, когда мать выйдет из коридора, возьмет меня под мышку, поднимет с дивана, вытащит из квартиры и отнесет к поезду. Я чувствовала, как нежная кожа у меня под мышками темнеет у нее под пальцами, но никто не пришел, и я прекратила массировать воображаемые синяки.

– Тебе не кажется, что от тебя слишком много требуют, Норма?

– Я не понимаю. Мне девять. Правда, почти уже десять. Я должна застилать свою постель по утрам и выносить мусор по вторникам.

Она улыбнулась.

– Я хочу сказать, что ты не виновата, что те дети умерли. И это не твоя обязанность – сделать так, чтобы твоя мать забыла о мертвых детях. Сейчас единственное, что от тебя требуется, – это быть маленькой девочкой. – Она заговорщицки улыбнулась, сморщив нос. – Может быть, уже не такой маленькой, чтобы играть в куклы, но все же маленькой.

– Может быть.

– А хочешь, я подарю тебе кое-что, более подходящее для твоего возраста? Не куклу. – Она снова улыбнулась. – Хочешь?

– Хочу.

Элис отошла к стоявшему в углу маленькому письменному столу и вытащила толстую тетрадь с розовыми и голубыми