Сборщики ягод - Аманда Питерс

В тот день мы гуляли по пляжу и собирали осколки ракушек. Я расстраивалась, потому что не могла найти такую, которую можно было бы приложить к уху и услышать море.

Я дулась, и отец упрекнул меня:

– Норма, не дури. Зачем тебе ракушка, когда от дома до океана два шага.

Недовольно ворча, я взялась строить песочный замок, орудуя синим ведерочком, которое мама купила мне в универмаге. Я обожала это синее ведерочко и плакала потом, когда забыла его на дорожке и папа случайно раздавил его колесом, выезжая из гаража. Но в тот день на пляже оно еще сияло новым пластиком.

Оторвавшись от бесформенной кучи морского песка, я стала смотреть на идущие мимо покрасневшие от солнца белые фигуры. Некоторые останавливались, восхищаясь моим сооружением, хотя оно даже отдаленно не походило на замок. Другие не обращали на меня никакого внимания. Мама сидела на солнце, задрав подбородок, а папа пил пиво и читал книгу под то и дело падающим зонтом. Я взглянула на свою потемневшую от загара руку, всю в точках песчинок и веснушек, с гладкой кожей и маленькими полумесяцами ногтей – мать накануне подпилила их, придав идеальную форму.

– Почему я такая коричневая? – я встала у ног мамы, которая прикрыла глаза локтем. – Вы оба такие белые, а я такая темная.

Мама привстала, бросив настороженный взгляд на папу, который положил на колено раскрытую на середине книгу.

– Твой прадедушка был итальянец, – заявил он авторитетным, не допускающим вопросов тоном. – Это в него ты такая смуглая, а с загаром это особенно заметно.

У меня не было никаких причин сомневаться, и я вернулась к своей куче песка.

– А можно посмотреть его фотографию, когда придем домой?

– Нет, все фотографии сгорели при пожаре.

Этот пожар, случившийся, когда я была еще слишком маленькой, чтобы его запомнить, унес многое, в том числе все мои фотографии до пятилетнего возраста, а теперь и фото единственного похожего на меня родственника. Я обругала про себя пожар и стала строить замок дальше.

Еще через несколько недель, уже после начала занятий в школе, я играла на заднем дворе. Комары еще не кусались, значит, было еще довольно рано. Солнце жгло мне шею. На мне была уличная одежда – та, которую я испортила, посадив пятна, или просто выросла из нее. Рукава кончались чуть ниже локтей, а куртка стягивала грудь и живот. Я копала темную прохладную землю, собираясь похоронить мертвого майского жука – большого, с жесткими крыльями, продолжавшими блестеть на солнце даже после смерти. Мне было его жалко: из-за фонаря у нас на крыльце жук врезался головой в окно и убился. Когда я вытаскивала червяка из ямки, которую выкопала позаимствованной на кухне большой серебряной ложкой, зазвонил телефон. Мать отложила книгу, взглянула на дом, потом на меня, снова на дом – телефон звонил уже в третий раз. В конце концов она встала и оставила меня наедине с дохлым жуком. Стоило ей уйти, как я услышала голоса детей перед домом – они кричали друг на друга. Мне никогда не разрешали кататься на велосипеде с другими детьми по вечерам – только взад-вперед по дорожке под неусыпным наблюдением отца. Играть в бейсбол на заросшем поле в паре кварталов от дома мне тоже не позволяли. «Не может быть и речи. Хулиганы, комарье. А некоторым родителям, видимо, все равно, что станется с их детьми», – вот что мне ответили, когда я попросилась туда. Мне не разрешалось выходить с заднего двора, за исключением катания на велосипеде перед гаражом. Но что-то в детских голосах привлекло меня, и я подошла к краю газона. Несколько детей, которых я знала по школе, ехали на велосипедах, некоторые помахали и поздоровались со мной. Я помахала в ответ, но, когда они уже скрылись за деревьями на углу, меня дернуло назад с такой силой, что рука чудом не оторвалась от тела. Я споткнулась, но не упала, и мать затащила меня вверх на крыльцо, а оттуда в дом. Шторы были, как всегда, задернуты, и я замигала, привыкая к темноте.

– Никогда, повторяю, никогда не смей так со мной поступать! – Она тяжело дышала, на верхней губе выступили капельки пота. – Тебя могли забрать. Понимаешь? Ты понимаешь это или нет? – Я кивнула. – Что мы будем делать, если кто-то схватит тебя и увезет? Что мне тогда делать, после всего, что пришлось пережить?

Она впилась пальцами мне в предплечье, но я пыталась не дергаться, хотя было больно. На следующий день я обнаружила там пять синяков, напоминающих формой вишни.

– Мамочка, прости. Я не нарочно, честное слово, – прошептала я, помня данное тете Джун обещание.

Она прервала свою тираду и, раздвинув шторы, посмотрела на пустую дорогу. Убедившись, что там никого нет и никто не собирается украсть меня с лужайки, она села рядом, обхватила руками мою голову и начала раскачиваться, как после моих снов. Замерев в ее объятиях, я посмотрела в окно, а она прижала меня к себе еще крепче и, выпустив гнев через стиснутые зубы, заговорила уже мягче:

– Я не хотела сделать тебе больно. Я не нарочно. Прости, Норма, сладкая моя. Мамочка просит прощения.

В тот вечер родители сидели за столом в кухне с бутылкой виски, который уже перестали прятать от меня, но их голоса были такими напряженными и тихими, что я бросила попытки подслушивать из своего укрытия в коридоре и пошла спать. Прошли годы, прежде чем меня снова выпустили на лужайку перед домом, а бедный майский жук так и не дождался погребения. Скорее всего, его утащила облезлая соседская кошка Оранжи.

Через несколько недель, когда мне полагалось сидеть у себя в комнате и учить таблицу умножения, я услышала, что родители говорят обо мне. Мать попивала мятный джулеп – недавно открытый ей коктейль, который она считала апофеозом элегантности и стиля, а тетя Джун называла пафосным и расистским. Тетя Джун предпочитала калифорнийское вино, веря, как она говорила, что когда-нибудь тамошние виноделы научатся его делать. Они с мамой часто спорили и почти так же часто обнимались. Я никогда не могла понять их отношения, но в то же время это как-то утешало. Тетя Джун предлагала отправить меня к психотерапевту, но мать была против. «Хипповские выдумки», – так она называла психотерапию, а папа с ней не спорил. Одна тетя Джун вступалась за меня.

– Но, Джун… – начала мама.

– Только не надо больше «но, Джун». – Тетя Джун глотнула вина,