Ричард Львиное Сердце - Ирина Александровна Измайлова

Ну, а если серьёзно, то я восхищаюсь тобой! До последнего мгновения не верила, что ради моей просьбы ты это и в самом деле сделаешь. Там, на турнире...

— Что сделаю? Неужели ты поверила, мама, что я это сделал нарочно?! Уж круга три я бы его погонял... Нет, это он сам.

— Не верю! — и королева вновь с яростью воткнула иглу в пяльцы.

— Правда, сам! Ему повезло: это проклятая лихорадка делает меня таким медлительным... Но и твой Эдгар молодец. Он с такой силой двинул мне по башке, что она чуть не раскололась! В точности, как молотом в кузнице. Видишь, как хорошо приложил?

Ричард поднялся с низкой лежанки, почти достав головой свод материнского шатра и прошёлся взад-вперёд, время от времени прикладывая ко лбу большую медную монету. Выпуклая лиловая шишка под самыми волосами была не особенно заметна, но причиняла боль, и это злило короля: он представлял себе, сколько насмешливых песенок уже сочинили об этой шишке в лагере германцев, датчан, да, скорее всего, и французов.

— Так что мы будем дальше делать с дочерью султана, а, матушка? — спросил Львиное Сердце, раз пять смерив небольшой шатёр своими широкими шагами.

Элеонора оторвалась от работы и подняла к сыну серьёзный взор:

— Я думаю, придётся вернуть её отцу.

— Ты думаешь?

— А что? Или у тебя мало заложников-магометан? Даже если кто-то из рыцарей и впрямь прослышит про знатную пленницу, никто не посмеет осудить твой благородный поступок. Если султан не сдержит слова, то отвечать за подлость мужчины мужчинам и надлежит. Так ты и скажешь рыцарям.

Ричард усмехнулся.

— У тебя воображение, как у двадцатилетней.

— Что ты! Двадцатилетняя сочла бы мою затею низкой... Если бы я сама не была в этом заинтересована. Хочешь спросить, что я собираюсь сделать потом?

— Не хочу. Не то ещё проговорюсь кому-нибудь. Мы здесь пьём много вина, а оно порой развязывает язык...

Этого разговора королевы-матери и её сына никто не подслушивал. Не то он показался бы любому, кто бы его ни услышал, загадочным и непонятным. Впрочем, мать и сын нередко говорили меж собой, не вдаваясь в подробности. Они давно слишком хорошо понимали друг друга, чтобы тратить время на лишние слова. На первый взгляд резкий, вспыльчивый, порою грозный король мало походил на ироничную, спокойную и мудрую Элеонору. В действительности они были почти одно и то же — одинаково стремительные, непреклонные в принятом решении, бестрепетные и отважные до полного презрения к смерти. За долгие годы меж ними бывало и отчуждение, и временами вражда, но то, что их связывало, всегда было сильнее того, что могло их разделять. В сущности, Ричард стал воплотившейся в жизни мужской половиной Элеоноры, тем, чем ей хотелось бы быть самой, но чем женщина быть не могла. Она любила его всеми силами души, и он отвечал ей тем же, хотя в его жизни бывали дни, когда ему казалось, что он её ненавидит. Это была неправда: только мать до конца понимала его мятущуюся душу, и только он совершенно понимал её.

Он снова сел на лежанку и некоторое время с сочувствием следил за тем, как его мать сражается со своей вышивкой.

— Думаешь, мы дойдём? — спросил он, отвечая уже её мыслям, а не словам.

— Думаю, как и ты, — сказала она тихо.

— Значит, нет?

Элеонора грустно улыбнулась:

— Больше всего на свете мне хотелось бы думать иначе... Ночами я молюсь только об одном: чтобы ты дошёл! Но ты сам видишь, как искушает дьявол всех, у кого есть власть... Все эти твои князья, герцоги, бароны готовы передраться из-за ещё не существующей добычи... Да что там! С этим они бы ещё справились — всё же христианская Вера сильнее жадности. Но вот жажда славы и зависть... Ричард, Ричард! Если этим болеешь ты, то кто устоит?

— Я же не лучше других...

— Ты не лучше, ты больше. Нужно иметь очень большую душу, чтобы вместе со столькими грехами в ней помещалось не меньше добра. Они не устоят до конца, Ричард! И ты знаешь это лучше меня.

— Знаю. Но иногда мне кажется, что можно было бы захватить Иерусалим и освободить Гроб Господень, взяв с собою только немногих, только самых лучших. Таких, как Иаков Авенский, как мои друзья граф Лесли и Блондель. Хотя Блондель больше трубадур, чем рыцарь, но в бою он не дрогнет. А ещё твой любимец Эдгар Лионский, его друг-близнец граф Луи Шато-Крайон, ну и этот невероятный богатырь Седрик Сеймур... Я бы пошёл туда только с ними одними.

Элеонора рассмеялась. Отложив пяльцы, она запустила руку в густые каштановые кудри сына и принялась их ерошить и трепать. При этом у великого короля и воина сделалось самое глупое выражение лица. Казалось, он готов замурлыкать. Впрочем, львы мурлычат не хуже котов, только их мурлыканье пугает робкие души почти как их рык.

— В детстве, помнишь, ты часто спрашивал, может ли один рыцарь победить тысячу сарацинов? И когда тебе пытались объяснить, что это невозможно, кричал: «Но ведь Бог сильнее всех-всех сарацин вместе! И если Бог будет с рыцарем, почему же он не победит?!» И ещё, когда тебе говорили, что в рай попадают не только воины, ты удивлялся: «Но как же прийти в Царство Небесное и сказать, что не защищал Христову Веру? Кто же туда пустит?» Да... В душе я всегда была с тобой согласна.

— А теперь?

— И теперь тоже... Послушай, почему ты торчишь в шатре у старухи-матери, а не у молодой жены?

Ричард засмеялся:

— Она спит. Ночью нам... не спалось. И потом — разве к жене