Галина Петреченко - Рюрик

— Первыми входят в собор Святой Софии волохи! — приказал Аскольд, подойдя к воинам и оглядев их. — Остальные делят город на части и берут, что ценно. Всем хватит! — перекричал Аскольд начавшийся было рокот. — Я отдаю вам город на три дня и три ночи. — Он победоносно поднял руку вверх и, переждав радостный рев своего войска, грозно предупредил; — Не губите себя зельем! Его здесь много!

Аскольд невольно отступал под напором алчной толпы грабителей — его воинов, которых уже ничто не могло задержать на месте.

— Нет! — закричал вдруг Дир, бросившись к Аскольду. — Ты же не сказал главного!

Аскольд недоуменно посмотрел на него, не понимая, о чем кричит рыжий волох, а воины волнами уже неукротимо двинулись на город.

— Стойте! — закричал Дир. — Назад! Но его уже никто не слышал. Густая пыль поднялась над воями и закрыла их от полководцев, лишь дикий вой и топот говорили об их стремительном продвижении вперед.

— Не ломайте храмины! — вопил Дир вслед воинам. Он хватал за руки мчавшихся мимо него людей и кричал: — Не бей! Не руби! Не ломай!

Воины вырывались из его цепких рук и, объятые общим порывом к разрушению, мчались дальше. Дир же крутился, как волчок, возле Деревянных ворот и все кричал и кричал:

— Не бей! Не ломай! Не круши! Не руби! Не бей1 Не ломай! Не круши! Не круши-и-и!..

Аскольд с Диром, оба с помутившимся взором, оглядывали внутреннее убранство Софийского собора и, подавив в себе удивление и восторг, жадно тянули руки к золотым кубкам, стоявшим за металлической оградой паперти. Ограда не поддалась, и… Аскольд вынул меч! Его примеру последовали другие волохи, и первый же схваченный скифский кубок был вручен предводителю киевской дружины. Больше Дир не отводил взгляда от Аскольда, и смуты в душе рыжего волоха как не бывало. Аскольд поднял кубок вверх, и победители диким воплем приветствовали своего рикса. Пятидесятиметровый купол Софии подхватил этот рев и содрогнулся от его раскатов. Воины ломали люстры, крушили мозаику, царапали изображения святых апостолов. И содрогались мощные колонны, и слетали с петель массивные кованые двери собора…

Фотий, Игнатий и несколько монахов, укрывшись в тайных кельях собора, дрожа от страха и негодования, изредка поглядывали в маленькие глазники и, теряя рассудок, в ужасе прятались в темноту сакристий. Такого варварства им еще не приходилось видеть. Все ценное, что успели и что. было им по силам, они перетащили сюда, в тайники, о которых знал только Игнатий. То, что было надежно, по их мнению, охранено, оставалось высоко или за тяжелыми оградами. Но не тут-то было! Ничто не сдерживало яростного порыва завоевателей. Все крушилось и ломалось, несмотря на увещевания Дира. Великолепные творения, воздвигнутые триста лет назад трудом десятков тысяч людей, превращались в руины под действием всеразрушающей силы животной страсти варваров к наживе…

— Довольно! — прохрипел Аскольд на пятый день, когда, дружина, уставшая и одурманенная, еще рыскала по городу в поисках золота. — Хватит! — кричал он и зло предупреждал военачальников: — Ладьи не выдержат, а путь далек! Не забывайте о порогах Днепра!

— Волоком дотащим! — беспечно отмахивались тысяцкие, но понимали, что предел наступил и действительно пора в путь.

Грязный и потный Аскольд разметался во сне, который свалил его прямо на палубе струга, охраняемого не только стражниками киевского правителя, но и, видимо, молитвами Экийи и силами языческих богов.

Шел пятый день дикого разбоя киевской дружины в Царьграде, и от пьянства и буйства голова шла кругом не только у рядовых рьяных грабителей, но и у их предводителей. А посему, как ни старались двое подвыпивших телохранителей Аскольда поднять его и перенести в особый отсек, руки их каждый раз опускали тяжелое сонное тело грозного предводителя на прежнее место, и только медвежья шкура, что всегда валялась на широкой беседе, была ими все же схвачена и заботливо подостлана под бренное тело знаменитого секироносца-волоха.

Аскольд спал глубоким тяжелым сном, и по всему чувствовалось, что киевскому предводителю видится необычное действие… Он идет берегом чудной реки, из которой выплескиваются мелкие золотистые рыбки и что-то пытаются сказать Аскольду, но не успевают и, лишь помахав ярко-красными хвостиками и плавничками, снова заныривают в речку, но не исчезают в ее зеленовато-прозрачной воде, а вновь и вновь пытаются повторить свои упражнения с речевыми назиданиями язычнику. Аскольд смеется, любуется их забавой, но вдруг дорогу его преграждает высокий помост, на котором стоит вроде бы знакомый человек в прекрасной золотистой одежде и, глядя на Аскольда сверху вниз, гневно говорит:

— За грехи наши ты привел к нам свой грозный северный народ. А мой народ не сеет и не пашет, ибо куда ни пойди, всюду — твой меч. Что хочешь ты взять еще? Возьми! Но уходи от города, ибо вся жизньзамерла не только в столице нашей, но и в ее окрестностях! Отступись от заповедей своих жестоких богов! Познай нашего Бога, и милосердие войдет в душу твою! А кто не имеет жалости к врагу своему, тот быстро своей силой оскудеет.

Человек говорил так грозно, а лицо его при этом становилось таким большим, что Аскольд почувствовал на мгновение страх и попробовал отступить на шаг, но ноги его не слушались, никак не могли оторваться от камней, на которых он стоял, и крепко держали его на одном и том же месте. Между тем человек, гневно обличающий Аскольда в жестокости, продолжал быстро увеличиваться, вот он уже ростом выше горы и одновременно превращается в какое-то пышное облачное создание, грозно размахивающее руками и трижды повторяющее: «Познай Бога нашего, и милосердие войдёт в душу твою! Наш Бог это Бог любви и жалости к врагу своему!..» Аскольд с ужасом смотрел на это странное создание и вдруг увидел, как громадная воздушная рука этого существа тянется к его шее.

Аскольд сделал мощный рывок, пытаясь перехватить облачного обвинителя за руку, но стукнулся головой о борт струга и… проснулся. Мутными глазами он огляделся вокруг, увидел дремотного рыжеволосого Дира, прикорнувших телохранителей и пнул одного из них ногой. От шороха первым очнулся Дир и, увидев Аскольда проснувшимся, сразу понял, что его вожаку привиделся необычный сон.

— Кого ты видел во сне? — сразу, без обиняков спросил Дир и внимательно вгляделся в помятое лицо Аскольда.

— Никого, — хмуро отрезал Аскольд и тяжело присел. — Ты за дружиной глядишь? Все в сборе? Восвояси не пора? — спросил он, так и не посмотрев Диру в глаза.

— Давно пора, но всех сморило греческое вино, и, как управу на них применить, ума не приложу, — с досадой ответил Дир, поняв, что предводитель опять хочет со своими сомнениями бороться в одиночку.

— Ты помнишь Игнатия? — немного погодя спросил все же Аскольд.

— Конечно, помню, — с радостью отозвался Дир, но дальнейший рвавшийся из души восторженный рой вопросов замкнул плотно сжатыми устами.

— Похоже, он начал призывать силу и мощь своего Бога, чтобы мы удалились восвояси, — задумчиво проговорил Аскольд, глядя мимо Дира вдаль, наслаждаясь запахом моря и предзакатной красотой неба. Но в следующее мгновение Аскольд уже громко засмеялся и вдруг предложил, озорно подмигнув Диру: — А можа, устроим состязания богов?

Дир вздрогнул, пожал в ужасе плечами.

— А если боги разгневаются, покарают нас и потопят в море?..

— Не потопят! — уверенно заявил Аскольд, прервал своего сподвижника и важно напомнил: — Во все времена боги помогали только смелым и решительным! Слюнтяев вроде тебя им тошно видеть! Дир обиделся. Еще раз пожал плечами и в сомнении покачал головой.

— Как знаешь, — пробормотал он, но уже чувствовал какую-то теплую, волнующую душу и голову силу, исходящую от всего могучего тела Аскольда, и залюбовался им.

«Кто в тебе еще живет, а, Аскольд? Сколько в тебе всего разного уживается! Какой же ты разностаевый!..» — растерянно думал рыжеволосый волох о своем предводителе и не услышал зов с моря.

А с маленькой сторожевой, ладейки кричали уже третий раз, все звали Аскольда или Дира, но те, задумчивые, смотрели мимо лодчонки и ее крикунов и едва не пропустили начало еще одного ярчайшего события в своей жизни.

— Ну что ты все орешь? — с досадой вдруг обратил внимание на свой дозор Аскольд и чуть было не ушел со своего помоста на корму струга, лишь бы задержать мгновение яркой мечты, лишь бы дали возможность обдумать все как следует, а затем и исполнить, как угодно Святовиту и Перуну! — Спроси его, чего им надо? — нехотя попросил Аскольд Дира и отвернулся от дозорных.

Когда через сито вопросов — ответов, сыпавшихся то с ладьи Аскольда, то со стороны дозора, прояснилось, что случилось, Аскольд сел на свою беседу и даже не потребовал постелить на нее медвежью шкуру. Вот тебе и мечты! Да никакие мечты не годятся в пятки тому событию, которое вот-вот произойдет! Нет, Дир, погоди! Повтори! Да-да, еще раз! Сам Фотий! Хочет видеть меня?! Зачем?.. Отравить?! Обрядить?.. Ряд[49] со мною заключить?! А на каком языке гутарить будем?.. Они ведают словенский!.. Не, я не забыл Игнатия! Как можно?! Ты думаешь, это его забава? От моей встряски им не до забав?! Что же делать?