Галина Петреченко - Рюрик

Они недолго смотрели в глаза друг другу, зная, что грозная сила стоит у ворот и незачем ворошить — прошлое. Вот только Фотию потребовалась огромная выдержка, чтоб не спросить хоть что-нибудь о дерзком спасителе соперника, который как ни в чем не бывало сухо и внятно перечислял дела, надлежащие к выполнению немедленно. Скорее туда, где необходимо скрыть все ценное от врага. Надо продержаться дней пять, не меньше, а то и все шесть. Три дня пути до Каппадокии! А до Сицилии все десять! Флот явно не успеет вернуться. Вся надежда на Михаила! Этот блудник-царь вроде начал заниматься государством. Правда, на уме у него всегда на первом месте личное добро, ну а у кого другой порядок правления?!

Фотий говорил много, громко, так, как никогда еще не говорил. Игнатий понял, что он унимает свою совесть, и не помогал ему в этом унизительном деле. «Не надо было хвататься за патриаршество, раз не уймешь до сих пор свою душу. Варда был бы высмеян и превращен в ничто, а ты помог ему утвердить зло в государстве, в котором и так распутствуют все, кто едва вышел из младенческого возраста. Как вовремя вас покарал Господь Бог за это», — хмуро думал бывший всесильный патриарх и угрюмо показывал те тайные клети в соборе, те сакристии, где можно было надежно спрятать государственные ценности и иконостас.

Фотий поник, понял, что Игнатий не простил ему нравственного отступничества и вряд ли поможет в обороне города.

«Да не юли ты, — кололи его, казалось, глаза Игнатия, — все мы спрячем, врагу достанутся лишь стены соборов, а что касается силы, которой нет у наших людей, то обращаться надо только к Богу!»

Фотий вспыхнул. Это насмешка? Разве Игнатий не знает, что Бог на небе. а враг на Босфоре и вот-вот пробьет дряхлые, хоть и в три ряда стоящие вокруг города стены!

«Да, ты не тот библейский третий святой, который поставил у себя в пещере жернова и по ночам молол хлеб, чтобы заглушить в себе корыстолюбивые помыслы, и достиг наконец того, что стал считать золото и серебро прахом», снова зло подумал о Фотий Игнатий, а вслух убедительно и четко сказал:

— Если не подоспеет Михаил с войском, то надежда одна — на Бога! — Он вытер пот с толстого раскрасневшегося лица, одернул монашеское одеяние и, глядя в глубоко сидящие темные глаза соперника, добавил: — Душой чистой надо воспринимать мои советы! А если не в состоянии, то вспомни хотя бы молитвы, помогающие победить врага.

Фотий, написавший свыше пятидесяти богословских трактатов, не поверил ни единому совету Игнатия. «Старик выжил из ума, — решил он, — ежели всерьез советует такие вещи. Враг — вот он, налицо; свистит, улюлюкает, бросает зажигательную смесь; город вот-вот вспыхнет, а он о молитвах. Когда молиться, если надо защищаться?»

— Ночью! — крикнул Игнатий. — Вы привыкли к ночным усладам, а что в случае беды нужно усердно молиться ночами, забыли об этом! Воины-то пусть свое дело делают! А ты — свое! — грозно потребовал Игнатий и тут же спросил: — Что делал Иоанн Предтеча, когда шел в неведомые края на погибель?

— Крестил… и окроплял водой всех крещеных, — оторопело ответил Фотий и хотел сказать, что весь народ Царьграда давно крещен, при чем же здесь Иоанн Креститель?

— А при том, что надо свершить омовение патриаршей ризы в водах Босфора и весь народ заставить обратиться к заступничеству Пресвятой Богородицы! Вот когда сделаешь все это с чистым сердцем и душой, когда весь народ увлечешь за собой, тогда и увидишь: Бог с тобой или против тебя! — горячо проговорил бывший патриарх и пытливо уставился на Фотия.

— И?.. — «И все это должен сделать я?» — чуть было не сказал Фотий, но понял, как низко пал, заставил себя проникнуться истиной слова Игнатия, поверить в его нравоучение и тихо спросил: — И… как это нужно сделать? Я… никогда не слыхал о том, чтоб патриаршую ризу… Это же такая ценность!

— Только такой дар и достоин заступничества Божьей Матери, — гневно прервал Фотия Игнатий и подумал? «Вот сейчас и докажи, чего ты стоишь без драгоценного саккоса».

Фотий молчал, тяжело соображая, как приступить к выполнению наказа бывшего патриарха.

— Вели приготовить ковчег, — словно учуяв терзания Фотия, изрек Игнатий и сурово посоветовал: — И твори молитву натощак, чистым сердцем и… душой!

Аскольд знал, что защитников у города мало, но стены его были еще крепки, а врата наглухо закрыты, и хочешь не хочешь, а штурмовать крепость надо без устали, чтобы вымотать силы горожан,

Два дня и две ночи не смолкали под стеками города вопли, гиканье, свист и улюлюканье. Воины с длинными растрепанными волосами, с разъяренными лицами делали безобразные движения руками, хохотали, дразня защитников города и издеваясь над ними…

На небе ни облачка. И днем и ночью город близок, виден, но пока недоступен. Так надо как можно больше на него страха нагнать! Вот. уже треснула стена возле Деревянных ворот. Там, за этими воротами, находится Влахернский дворец, а за ним дворец Константина, а чуть дальше — церковь Святого Георгия! Столько добра можно взять и так скоро — вот только стены мешают! Мала проседина! Надо еще пробить!

— Молчун! Давай таран сюда! — командовал Аскольд, не боясь летящих в его сторону камней. Он прикоснулся рукой к теплой стене, ласково погладил ее и, когда могучий Мути выполнил его приказ, с трепетом проговорил: — Сейчас ты рухнешь, старушка! Царьградова стена, поддалась Аскольду! — гордо крикнул он, возбуждая себя и своих воинов. — Ого-го! — загоготал водох, предвкушая счастливый миг, а глаза выхватывали из массы нападающих то одно лицо, то другое, и он рэдовался, что не видит рыжего сподвижника.

— Берегись! — предостерег Аскольда сотник, указывая ему на летящий в их сторону горящий горшок.

Аскольд отпрыгнул в сторону.

— Не робеть, волохи! — гаркнул он и первым ухватился за огромный таран. — Р-раз! — скомандовал он. — Р-раз! — И на третий удар тараном появилась пробоина в стене.

За стеной крепости воцарилось молчание, и Аскольд заорал:

— Они побежали прятаться по домам! Быстрее ломать проем!

— Зачем?! — удивился сотник. — Пусть ставят лестницы — быстрее получится!

— Всем наверх! — скомандовал Аскольд. — Взять город! Все богатства наши, волохи! — кричал он, сверкая черными глазами и широко размахивая руками.

Четыре любимые, ударные, те самые знаменитые сотни волохов, что прибыли с ним к рарогам, ринулись на Босфорову крепость по лестницам с дикими воплями победителей. Остальные, словене, ошарашенно встали на полушаге. Аскольд понял ошибку и моментально исправился.

— Весь громадный Царьград наш, дружи! — прокричал он. — Добра хватит всем! Вперед!

Словене, взбодрившись, тоже побежали с лестницами к стенам заветного города, пропустив вперед своих предводителей.

Аскольд оглядел Царьград с верхней площадки широкой стены и ахнул: такой красоты он еще не видывал. Да, был здесь, да, торговал, но с моря видны стены-защитницы, а с земли — враз всего не увидишь.

— Дир! Неужели это все — наше?! — тихо, с изумлением спросил он своего земляка, Дир пожал плечами и отвел взор в сторону: глаза его заволокла позорная мокрота.

С того места, где они стояли, хорошо просматривалась яркая белизна куполов церквей, четкие линии каменных улиц, роскошные императорские дворцы, возвышавшиеся в разных концах города, прикрытые сочной зеленью садов, широкие форумы, великолепные мраморные дома купцов и знатных вельмож, украшенные резными колоннами. Только знаменитый собор Святой София со стен возле Деревянных ворот просматривался плохо.

Он расположен был в юго-восточной части города, и достичь его можно, только прорвавшись в город со стороны бухты Золотой Рог, а она загорожена цепями.

И эти цепи никто еще не научился преодолевать.

Аскольд злился, что София не видна, но он душой потянулся туда, где купол ее скрывался за форумами Тавра и Амастрия, и жадно смотрел в ту сторону. — Первым в этот собор войду я! — горделиво Прошептал он, не глядя на Дира. — Жаль, что отсюда видны только его кресты.

Дир промолчал: он никак не мог налюбоваться видом дивного города.

— Пусть ничего не ломают! — попросил он Аскольда, зная, как ведут себя завоеватели на чужбине. Тот вскинул бровь и проговорил:

— Попробую упредить!

А внизу, со стороны города, возле стены уже выстраивались воины Аскольда и ожидали приказа своих военачальников;

Всем не терпелось ринуться к богатству, лежавшему так близко и так беспризорно. «Чего они там глазеют?» — переговаривались вой, беспокойно поглядывая вверх на оробевших вдруг своих предводителей.

— Нас ждут, — тяжело вздохнув, сказал Аскольд и начал спускаться со стены по уже поставленным мосткам. Дир медленно последовал за ним.

— Первыми входят в собор Святой Софии волохи! — приказал Аскольд, подойдя к воинам и оглядев их. — Остальные делят город на части и берут, что ценно. Всем хватит! — перекричал Аскольд начавшийся было рокот. — Я отдаю вам город на три дня и три ночи. — Он победоносно поднял руку вверх и, переждав радостный рев своего войска, грозно предупредил; — Не губите себя зельем! Его здесь много!