На пороге великой смуты - Александр Владимирович Чиненков

– А зачем ты так поступил с купчиной? – спросил он.

Силантий ненадолго задумался:

– Кабы самому ведать пошто. Пьян был – и сказ весь!

В тишине звучал лишь мерный храп Флорана.

– Ничего, здесь тебя никто не отыщет, – сказал Анжели, – а Егор Поликарпович о тебе позаботится.

– Прибег я с каторги в Яицк – раздет, бос, голодный, как пёс паршивый, – словно не слыша Анжели, продолжил Силантий. – А Егор Поликарпович меня подобрал, накормил, под крышу пустил, – благодетель. Ни разу не обспросил, кто я и откуда на евоную башку сверзился. Вот сюда и «благословил» от греха подальше. А я зараз всё могу. И лес рублю, и с лошадьми, и рыбачу, и собак кормить, и коров доить, и сети чинить – ну всё! А плата – вот то, что здеся проживать дозволяет!

– А от меня ты чего хочешь? – спросил Анжели. – Я тебе помочь ничем не могу.

Силантий вздохнул, помолчал и попросил:

– Бабу мне сюды привезите? Хоть самую захудалую?

Анжели почувствовал себя неуютно. Ему вдруг привиделись лес, река, затем изба и лестница на чердак, по которой медленно взбирается пьяный Силантий. Он крадётся, стараясь не скрипеть, а в руках у него топор…

Все в доме спали, только Анжели не думал о сне и прямо, не мигая, смотрел на тёмный силуэт мужика.

– Однако поздно уже, – сказал тот, вставая.

Анжели, сам не зная почему, спустился следом за ним вниз. Было уже совсем темно. Ветер, пролетая над избой, сараями и чердаком, уносил с собою звуки разноголосого храпа.

Нащупав свои вещи, он осторожно извлёк из мешка пистолет и кинжал. После этого вернулся на чердак.

Флоран открыл глаза:

– Ты чего не спишь? Падай на тюфяк, а не шатайся, как полуночник неприкаянный.

– Да так я, по малой нужде ходил, – прошептал Анжели, пряча под тюфяк оружие. – А Силантий бабу привезти просил. Видимо, с медведицей у него всё не так уж и гладко, как я думал…

Глава 14

В гробу, установленном на улице возле землянки, лежала Амина, прикрытая до самых глаз белой простынёй. Веки были сомкнуты; густые ресницы, казалось, стали ещё длиннее. Чёрные брови, ровные, гладкие, вытянулись спокойно, а в лице – ни кровинки. Волосы чуть вздыбились. Видно, кто-то потревожил их.

Приблизившись, Архип открыл простыню. Губы покойной почернели и покрылись коркой.

– Что это? Вы видите её губы? – спросил он служанок.

– Ага, видим, – закивали убитые горем девушки, размазывая по щекам слёзы.

– Чего она пила или ела?

– Не знам. Мы ели и пили всё то же, что и она.

– Хорошо. А кроме меня и вас ещё кто заходил к ней в землянку?

– Акромя ещё Чубатого и детишек к ней никто не заходил.

– А Чубатый? Какого ляда он у Амины делал?

– Дык уточек из лесу приносил.

Архип ещё раз посмотрел на застывшее лицо покойной. «Прости за всё меня, Амина».

– И как долго он пробыл в гостях?

– Дык чайку хлебнул да и ушёл восвояси.

Архип удивлённо вскинул брови. Узнав, что Амина ещё поила Чубатого чаем, он поднял брови ещё выше, и в его удивлении было больше недоумения, чем непонимания.

Служанки, плача, взялись украшать гроб. Амина лежала вся в белом, скулы обострились. Её глаза накрыли платком, но из-под краешка темнели провалы глазных впадин, и казалось, что Амина наблюдает за тем, что происходит вокруг.

Подходившие люди начали молча собирать вещи покойной.

Пришёл Чубатый. Он ни с кем не поздоровался, ни на кого не посмотрел. Подошёл прямо к покойнице, брезгливо отвёл глаза от почерневшего рта и долго стоял, всматриваясь в закрытые платком глаза, словно стараясь разглядеть их под куском ткани.

Хоронили в полдень. Мужчины понесли гроб с телом Амины на кладбище. Женщины, плача, следовали в хвосте процессии.

На кладбище, у свежей ямы, остановились. Женщины остались у входа, громко причитая и воя. Мужчины, помолясь, извлекли покойную из гроба и посадили её в яму по мусульманскому обычаю.

А жители посёлка всё ещё тянулись к кладбищу. Никто не хотел пропустить похороны Амины, своей бывшей покровительницы и хозяйки.

Архип подошёл к краю могилы, но уже не увидел Амину – тело было засыпано землёю. У него задрожали губы и подбородок. Опустив голову, казак бережно положил на растущий холмик полумесяц, который случайно нашел в землянке умершей. Этот кулон, подаренный погибшим мужем, Амина всегда носила на груди. И он должен был уйти в землю вместе с ней.

Архип пошёл на берег Сакмары. Ему захотелось побыть одному и побродить по тем местам, по которым они в последнее время гуляли с Аминой.

Приблизившись к реке, он увидел Чубатого, который тоже шагал в направлении берега Сакмары в компании Салима – недавно прибившегося к умёту мужичка. Они шли, оживлённо переговариваясь.

Салим был татарином, бежавшим, как он сам говорил, от мести своего бая. Он появился в умёте ещё зимой. Сам построил себе землянку на окраине. Салим жил молчаливо и замкнуто, подолгу ходил в лесу за зверем, рыбачил. Жители умёта сперва косились на пришлого, а потом привыкли к нему, заказывали дичь или рыбу…

Чубатый и Салим прошли мимо затаившегося в кустах Архипа и остановились на берегу реки. Они присели на камни и несколько минут молчали, словно собираясь с мыслями.

Налево от них тянулся берег, заросший ивняком и перерезанный протокой, которая соединяла небольшое лесное озерцо с рекой.

Его гладкая поверхность поблёскивала сквозь листву. А от берега направо, сколько глазу видно, вплоть до далёкого речного поворота, лежал густой непроходимый лес – расцветающий, опьяневший от напора живительных весенних соков. Лес карабкался и на редкие пригорки, теснился в овражках.

– Ну вота и всё, – зевая, сказал Чубатый, взяв в руки голыш и бросив его далеко в воду. – Амина ужо болтает с Всевышним, а мы с тобой здесь, Салим. Не кляты – не мяты! А ты что приубожился зараз? Может, меня боишься?

– Зверя бояться не надо, леса бояться не надо и степь не так опасна, как ты, – медленно произнёс татарин. – Ты хуже зверя, Степан. Я много убил за свою жизнь людей. И хороших, и добрых, и плохих. Но никогда не трогал тех, кто укрывал меня! У тебя нет души, а значит…

– А ты меня не попрекай, чалдон магометянский, – ухмыльнулся Чубатый. – Всё одно бы она подохла! А я её мучения прекратил. Не Господь, не Аллах, а я! Глядишь, ежели бы не чахла Айгулька, я бы и не попотчевал её отравой-то.