Исай Калашников - Гонители

Вот и сейчас, едва он подъехал к своей юрте, от двери до коновязи разостлали белый войлок. Сначала все это смешило его, но потом понял: так надо — и вскоре привык к знакам почтения, они уже не казались ему неумеренными. В одном он не изменил себе. Редко и неохотно, лишь по самым торжественным дням надевал богатую одежду. Летом ходил в холщовом халате, зимой в мерлушковой шубе. Он воин, и такая одежда ему к лицу больше, чем любая другая. Но пояс носил золотой. Это отличало его, повелителя. И этого было с него довольно. Не в этом радость, чтобы нацепить на себя как можно больше драгоценностей. Она совсем в другом…

Ни на кого не глядя, он прошел в свою юрту. Следом за ним зашли Боорчу, Шихи-Хутаг, Чу-цай, Татунг-а. Снимая верхний халат, он обернулся к ним, сказал:

— Делами будем заниматься завтра.

Все они попятились к дверям, остался стоять только Боорчу.

— Иди и ты.

— Я хотел только спросить, не захочешь ли ты увидеть своего сына Джучи и Субэдэй-багатура?

— Они вернулись?

— Да, они только что приехали. Через день-два тут будет и Мухали. Как ты и повелел.

— Останьтесь, — сказал он нойонам. — Позовите сына, Субэдэй-багатура и Джэбэ. Садитесь, нойоны. Это такие дела, которыми я готов заниматься и днем, и ночью.

Весть о победе над меркитами гонцы принесли давно, ничего нового Субэдэй-багатур и сын, наверное, сказать не могли, а все равно послушать их хотелось: разговоры о победоносных битвах всегда вливали в него свежие силы и бодрость, побуждали к действию; мир становился таким, каким он хотел его видеть.

Пришел Джэбэ. Этот храбрейший из его нойонов тяготился жизнью в орду.

Для других посидеть в ханской юрте, подать совет или просто почесать языком, погреться в лучах его славы — счастье. Для Джэбэ — чуть ли не наказание. Его дело — мчаться на врага, увлекая за собой воинов.

— Джэбэ, Субэдэй-багатур возвратился… Не застоялся ли твой конь?

— Застоялся, великий хан! Когда седлать?

— Сначала послушаем Субэдэй-багатура и моего сына.

Субэдэй-багатур и Джучи не успели сменить походной одежды. Они принесли в юрту дух степных трав, запах лошадиного пота. Воины, вошедшие следом, свалили к ногам хана подарки — лучшее, что было захвачено у врагов. Субэдэй-багатур виновато сказал:

— Меркиты не люди Алтан-хана, взять у них нечего.

Боорчу присел перед подарками, с пренебрежением перебрал мечи в побитых ножнах, луки в простых саадаках, железные шлемы, большие чаши из белой глины, покрытые прозрачной глазурью.

— Когда я был маленьким, моя бабушка говорила мне: «Идешь по дороге подбирай все, что унести в силах, а дома и выбросить можно».

Хан нахмурился. Боорчу принижает вес победы Субэдэй-багатура. Он был против этого похода. Другого ждать от него не приходится. Боорчу все еще водит дружбу с отстраненным от дел Джэлмэ. А тот не образумился, стоит на своем: война не приносит счастья.

— Боорчу, скажи, в чем самая высокая радость для истинного мужа?

Боорчу задумался, а хан смотрел на него. Они ровесники. Но косы на висках Боорчу туги и шелковисты, как в прежние годы, в круглой мягкой бороде, в редких усах ни единого седого волоса. Почему? Может, седина признак не старости, но зрелости ума?

— Ну, Боорчу… — поторопил он его.

— По-моему, самая высокая радость — сесть на быстрого коня, спустить ловчего сокола и мчаться за ним, подбирая сбитых птиц…

— И все? Остыло твое сердце, Боорчу! Это радость маленькая. Самая большая радость в другом. Она в том, чтобы пригнуть к земле врага, захватить все, что у него есть, заставить его женщин рыдать и обливаться слезами, в том, чтобы сесть на его откормленного коня и превратить животы его любимых жен в постель для отдыха. Вот… Ты говоришь: добыча так худа, что не стоило ее брать. Разве борец выходит на круг и напрягает свое тело только ради награды? Свалить всех, оставаясь на ногах, стать сильнейшим среди сильных — вот что движет борцом. А доблесть воина выше доблести борца, и радость его больше.

По всему было видно, Боорчу не согласен. Но спорить с ним он был не намерен, повернулся к Субэдэй-багатуру и сыну, заставил их рассказывать о походе. Субэдэй-багатур, как всегда, был немногословен:

— Ну, догнали… Разбили… Возвращаемся назад — нас догоняет войско.

Сразились…

Это для него было новостью.

— Какое войско? Рассказывай ты, Джучи.

— Хорезмшаха Мухаммеда. Владетеля сартаулов.

— Позовите сюда сартаула Махмуда. Рассказывай, Джучи.

Он часто перебивал сына вопросами. Ему хотелось знать о владетеле сартаулов как можно больше. И какой он из себя, и как одеты его воины, какое у них оружие, как они сражаются. То, что Джучи сам поехал на переговоры, рассердило его.

— Это глупость! Тебя могли убить.

— Убить могли и другого, отец.

— Но ты — мой сын. Этот Мухаммед потом бы везде хвастал, что он снял голову сыну самого Чингисхана. Я недоволен тобой, Джучи. И тобой, Субэдэй-багатур.

— В любом сражении я и другие твои сыновья рискуем головой, — упрямо возразил Джучи.

— Пасть в сражении и отдать свою голову просто так, даром, — разница.

Не умничай, Джучи, а слушай, что тебе говорю я. Кто мнит, что понимает больше старших, тот ничего не понимает.

Сын замолчал.

В юрту вошел Махмуд Хорезми. Этот человек, до глаз заросший бородой, со своим караваном проникал повсюду, выведывал все, что хотел знать хан.

Под его началом немало мусульман, и все служили хану верно. Правда, а награда за службу была подходящая… Махмуд, кланяясь и оглаживая бороду, начал было сыпать пышное пустословие приветствий (до чего любят всякие сверкающие слова эти сартаулы!), но он прервал его:

— Ты из Хорезма?

— Твой ничтожный раб родился там.

— Кто у вас владетель?

— Хорезмшах Мухаммед, да продлит аллах его… э-э… — Купец запнулся, глаза его с синеватыми белками засмеялись. — Да будет ему во всем неудача!

— Что это за владетель? Не вздумай принижать его, чтобы я возвысился в своих глазах. Говори правду.

— Великий хан, владения хорезмшаха обширны и богаты, войско храброе и многочисленное.

— Сколько же у вас воинов?

— Мне трудно сказать. Но, думаю, хорезмшах может выставить не менее тридцати — сорока туменов.

— Ого! Не прибавляешь?

— Для чего? Я служу тебе, великий хан.

— Крепок ли, един ли его улус?

— Нет, великий хан.

— Почему?

— Большинство владетелей разных султанов, эмиров хорезмшах покорил в последние годы…

— Я тоже подвел под свою руку многие племена и народы недавно. Ты хочешь сказать, у нас с ними все одинаковое?

— Может быть, в чем-то и одинаковое. Мне судить об этом трудно. Я давно не был на родине.

— Скажи, если все одинаковое, почему ты здесь?

— Великий хан, в твоих руках дороги для купеческих караванов, идущих на восток. Чем будешь сильнее ты, тем безопаснее дороги, тем больше прибыль у купцов. Ты, великий хан, надежда всех, кто торгует или хочет торговать в твоих куренях, в городах и селениях тангутов, китайцев…

— Думаю, ты говоришь правду. Ну, иди. Я позову тебя позднее.

Он проводил взглядом купца, долго молчал. Весть о хорезмшахе меняла все его замыслы.

— Видишь, Боорчу, не я врагов, а враги меня ищут… Все вы знаете, я повелел возвратиться Мухали, чтобы самому еще раз пойти на Алтан-хана.

Теперь я этого не могу сделать.

— Ты хочешь воевать с Мухаммедом? — спросил Боорчу.

— Не я хочу… Джэбэ, ты отправляйся во владения Кучулука. Приведи их к покорности, Кучулука убей. Сделай с остатками найманов то же, что сделал Субэдэй-багатур и мой сын с остатками меркитов. Как только мы прикончим Кучулука, пределы моего улуса придвинутся вплотную к пределам хорезмшаха.

Два камня, сталкиваясь, высекают искры… Я остаюсь тут. Добивать Алтан-хана придется Мухали. Он заслужил великих почестей. Как отличить его? Ни серебра, ни золота, ни редких камней, ни жен-красавиц, ни проворных рабов ему не нужно. Сам все добудет, усердствуя в стремлении исполнить мое повеление. Чу-цай, что давали прежние государи Китая своим воителям, украшенным всеми доблестями?

— Они жаловали титулы…

— Джаутхури? — скривился от пренебрежения хан.

— Почему только джаутхури? Есть и другие почетные титулы. Ван…

— У нас был уже один ван, другого не надо.

— Ваны тоже бывают разные. Например, го-ван — князь государства. Выше его может быть только сам император.

— Го-ван… Го-ван, — повторил хан, прислушиваясь. — Может быть, и подойдет. Я подумаю. А чем вознаградить тебя, мой храбрый Субэдэй-багатур, тебя, мой сын?

— Сражаться под твоим тугом, водить твоих воинов для меня награда, сказал Субэдэй-багатур.

Сын промолчал. Он хотел что-то сказать, но, как видно, не решился.

— Я подумаю, как вознаградить вас. Теперь ступайте отдыхать.

Джучи спросил:

— Отец, ты будешь сегодня у нашей матери?

Идти к Борте, постаревшей, ворчливой (для нее он все еще оставался Тэмуджином), хан не собирался. Но что-то мешало ему прямо сказать об этом.