Природа хрупких вещей - Сьюзан Мейсснер

что она была веселым ребенком, порой любила поозорничать. Софи боялась темноты и по ночам крепко прижималась ко мне в кровати, в которой мы обычно спали вдвоем. Помню, как она сидела на коленях у бабушки, а я злилась, желая, чтобы это было только мое место. Помню, однажды она взяла один мой башмак и бросила его в колодец — просто для того, чтобы услышать всплеск воды. Я помню ее золотисто-каштановые локоны; она любила, чтобы в них вплетали желтые ленты, одно время принадлежавшие мне. Помню, как она металась в жару на нашей кровати, а я, пока она болела, ночевала в домике бабушки, и мне это нравилось. Помню, как бабушка, рыдая, сообщила мне, что за Софи прилетели ангелы, помню маленький гробик. Помню, как причитала мама, а папа с другими селянами нес гроб на холм, где находилось кладбище.

После смерти Софи родители перестали говорить о ней — не могли либо не хотели. И ее облик стал забываться. Она превратилась для меня в фантазию, в грезу. В грезу сестры, которая у меня могла бы быть. Шли годы. Родители снова научились улыбаться и смеяться. Снова предавались любви. Я это знаю, потому что их комната находилась рядом с моей, и я их слышала. Но новые братики или сестренки у меня больше не появлялись, и я знаю, что родители об этом не жалели. С утратой Софи они изменились, опасаясь заводить еще детей из страха их потерять.

Когда мне было восемь-девять лет, отец достал свой словарик, про который я прежде вообще ничего не знала: после смерти Софи он убрал его с глаз долой. Но теперь он, видимо, был готов снова изучать все, что предлагал окружающий мир. Из всех детей в семье только я проявляла интерес к тетрадке отца. Братья не отличались любознательностью, не ценили образованность, как отец. Ни один из них не стремился стать просвещенным человеком, чтобы преподавать в университете или носить деловые костюмы, выполняя ответственную работу в каком-нибудь важном учреждении.

Поэтому свой словарик папа показывал только мне. Благодаря этой его тетрадке мы сохраняли духовную близость и после того, как я повзрослела и начала проявлять все больший интерес к друзьям Мейсона. Два моих старших брата, Найл и Росс, женились, когда им было по двадцать лет; отчий дом они покинули прежде, чем я узнала, откуда берутся дети, — один из братьев был старше меня на восемь лет, а другой на десять. Мейсон, всего лишь тремя годами старше, чем я, моего общества не чурался, особенно после того, как братья переселились от родителей; он позволял мне таскаться за ним и его компанией почти всюду, куда они ходили.

Его приятели в большинстве своем были парни заурядные. Исключение составлял Колм Макгоу. Рослый, красивый, он был года на полтора старше Мейсона. Все девчонки в селении старались произвести на него впечатление. Мужчины в его роду всегда занимались рыболовством, сам он был вторым сыном в семье. Молва гласила, что его отец Джерард был человек властный и не слишком баловал сыновей своей любовью. Мать, кроткое существо, казалось, боялась и тени Джерарда Макгоу. Не помню, чтобы она хоть раз по собственной воле выразила свое мнение или посмела прекословить мужу. Однако Колм был веселым и общительным парнем, и он, конечно же, знал, что все девушки в селении заглядываются на него. Я тоже грезила о нем, и для меня этого было вполне достаточно. Я не рассчитывала завоевать симпатию Колма Макгоу. Кто я такая? Всего лишь младшая сестра Мейсона Велана. Во всяком случае, я так думала.

Тот день, когда отец упал с крыши, был самый обычный. Я все еще ходила в школу, хотя мне уже было шестнадцать лет. Многие мои одноклассники в четырнадцать бросили учебу и теперь работали либо осваивали какое-нибудь ремесло. Я возвращалась домой после уроков, шла вдоль пристани, высматривая рыболовное судно Колма. Вдруг слышу, кто-кто окликает меня по имени. Навстречу мне, подобрав юбки, чтобы не споткнуться, бежала наша соседка. Мой папа упал с крыши и ударился головой, сообщила она. К нему вызвали врача, и меня ждет мама.

Я кинулась домой, ожидая, что увижу отца в его любимом кресле: он сидит и хохочет над своей неуклюжестью, прижимая к ушибу лед. Но, вбежав в дом, в кресле отца я не увидела. Бледный, враз постаревший, он лежал в постели с перевязанной головой, и сквозь бинты сочилась кровь. Врач, находившийся у нас, говорил маме, что папа, возможно, уже не очнется: его зрачки не реагируют на свет, а это плохой знак.

Доктор сказал нам, что сам он папе уже ничем не поможет. Спасти его могут только молитвы. И мы молились. Целых четыре дня. Но доктор оказался прав. Папа в себя не приходил. Мама сидела подле него и по ночам, боясь пропустить ту минуту, когда он откроет глаза. Но на пятую ночь она задремала, держа папу за руку, а когда на рассвете резко пробудилась, ладонь, что она сжимала в своей руке, была уже негнущейся и холодной.

До того момента я дважды сталкивалась со смертью. Первый раз — когда умерла Софи. Но о том времени я мало что помнила. Второй раз — тремя годами раньше, когда умерла бабушка. Однако бабушка казалась мне старой, и ее кончину я сочла естественной. У других бабушки тоже умирали. Я переживала, конечно, но ничего странного в том не находила: в моем понимании это был печальный, но неизбежный конец. Но отец-то почему ушел из жизни? Казалось, это чудовищная ошибка. В голове не укладывалось, что его больше нет.

О его кончине, похоронах, погребении рядом с сестрой и бабушкой я помню очень мало. Находилась в тумане оцепенения, из которого не хотела выныривать. Мейсон уже готовился эмигрировать в Америку. Троюродный брат матери вызвался оплатить его дорогу, и он сразу купил билет. Мейсон дал четко понять, что в Донагади оставаться не намерен. Он хотел идти своим путем и после смерти отца лишь укрепился в этом желании. Кровельщиком он становиться не собирался, а именно такая судьба была предначертана ему, если б он остался в Ирландии. Мама Мейсона отпустила, хотя я умоляла его не ехать. Два моих старших брата, живших неподалеку — но не в Донагади, — предлагали нам свою помощь, но у них были свои дети, о которых им приходилось заботиться. Было бы логично, если бы кто-то из них взял маму и меня в свой дом, но ни один, ни второй