Избранные произведения - Лайош Мештерхази

Его сыновья запаздывали — как я понял, у них после смены должны были состояться какие-то переговоры по поводу забастовки. Было около четырех, когда они наконец пришли.

После сердечного приема, оказанного нам стариком, мы были неприятно удивлены.

Младший вообще обратил на нас мало внимания; лишь время от времени он поглядывал в нашу сторону, когда мы разговаривали. Старик в нескольких словах объяснил старшему сыну, кто мы и по какому делу пришли. Тот только кивнул. Оба брата были возбуждены, говорили о каком-то важном событии, о чем-то спорили друг с другом и со стариком. Я, если помните, довольно хорошо знал по-немецки, но скороговорку настоящих австрийцев или швабов, проживающих в окрестностях Буды, понимал лучше, чем здешний диалект. Они говорили быстро, нетерпеливо, тяжело дыша; из нескольких знакомых слов, уловленных мною, я предположил, что речь идет об ультиматуме, переданном дирекции, и о том, что господа в конторе разными уловками стараются оттянуть время; главный инженер уехал в субботу в Будапешт; начальство говорит: подождите, дескать, пока он вернется и привезет ответ. А тем временем арестовали всю группу доверенных. Братья ругали профсоюз за то, что он не вмешивается и не поддерживает выступление, как должно было быть.

Они обедали за кухонным столом. Пригласили и нас — сыновья жестом, старуха приветливым словом, — но мы отказались. Мы ведь недавно ели, закусили немного своим, когда пили кисловатое вино.

Наконец дошла очередь и до нас.

Старший Эберлейн-сын еще раз спросил мое имя и кто послал. Я передал письмо Ваги. Он внимательно прочитал его, сложил и отдал обратно. Немного подумал и снова заговорил с отцом и младшим братом о своих делах.

— Я не понимаю Митцл, — вырвалось у него наконец. — Ведь она знает, о чем идет речь! На контрабанде людей мы сломаем себе шею, когда… И вообще это невозможно. У нас полно жандармов и солдат. Сегодня утром приехали на двух машинах, говорят, прямо из министерства внутренних дел, хотят по всему поселку устроить облаву… Шандор Варна? — обратился он ко мне.

— Да.

— И Сечи, да. Густав Сечи. Пришли из Будапешта?

— Да, — сказал я. — Мы были в Татабанье, в Комароме, в Дьёре, потом товарищ Ваги дал нам сомбатхейский адрес. Но, как видите, по ошибке на конверте написали Шопрон. Так случилось…

— Гм!

Он задумался и, снова перейдя на немецкую речь, стал объяснять брату, что оба они из-за облавы не могут уйти из поселка. Вновь ругал Митцл и Брандта — зачем Брандт вообще посылает сюда людей?

Я сказал, что мы бы поехали в Сомбатхей, но, во-первых, у нас не особенно много денег…

— Слушайте, товарищ, — перебил он меня, — я вас понимаю и охотно бы помог. Но ведь у вас все-таки не такое уж жизненно спешное дело. Мы дадим вам на дорогу денег, я соберу как-нибудь у друзей… — И он сказал старухе, чтобы она завернула нам что-нибудь из еды на дорогу.

— А что я могу? — развела она, вздыхая, руками. — Только хлеба немного да жира.

— Давай что есть, — кратко оборвал ее сын и снова обратился к нам: — В десять вечера из Шопрона отправляется поезд, времени у вас до этого более чем достаточно. Выспитесь в поезде и в зале ожидания в Сомбатхее, а завтра поищете этого товарища Вурма, которому адресовано письмо. Вам ясно? Оттуда вы можете пойти в направлении Граца. На предприятиях в Штирии нужны люди. Мало того…

Я мог бы сказать правду, но боялся напугать их еще больше. Я видел, что они и так слишком взволнованы, а что будет, когда они узнают, какой подвергаются опасности, помогая нам!

Когда мы разговаривали со стариком, я решил, что главная их забота — хлеб насущный, труд, заработок сыновей, валоризация пенсии. Группа доверенных провалилась наверняка не случайно. Среди них были и коммунисты. Жена арестованного товарища Винклера, не имея ничего лучшего, направила нас сюда; как видно, она ошиблась. Ее еще станут за это ругать.

— Это будет самое лучшее, другого, товарищи, мы ничего сделать не можем! — прервал спор старший Эберлейн-сын весьма решительно. — У нас сейчас тяжелые дни, время для таких дел совсем неподходящее, вы должны понять. Не миновать беды, если арестуют и нас. А они ищут только предлога, чтобы придраться… А что у вас? Речь, собственно говоря, лишь о том, что вы попадете туда на день позже, верно?

— Товарищ, — сказал я, — мы уже странствуем целую неделю. Еще один день, вы тоже должны понять…

— Я понимаю, товарищ. Но мы, как видите, не можем ничего для вас сделать. Мы сейчас живем почти под надзором полиции. Они придут с облавой, а что скажут родители, где мы? Нет, спорить больше не о чем. Поверьте, это все, что мы можем сделать… Какая вам разница? Вы были бы там сегодня ночью, а так будете завтра в полдень. Это что-нибудь для вас значит?

— Объясните нам, товарищи, мы сами пробьемся к границе.

Хозяева рассмеялись.

— Если б это было так просто! — сказал беззлобно старик. (Я видел, ему было жаль, что сыновья отказались помочь, но видел и то, что он не станет им противоречить.) — Если бы там была дорога, товарищи, ту дорогу хорошо бы знали пограничники, верно? В том-то и вся загвоздка, что есть сто дорог и нужно уметь выбрать.

— Если бы мы точно знали направление, мы бы пробились.

Они снова рассмеялись.

— Вы сразу попадете в руки пограничников, особенно сейчас! Их теперь вдвое больше. Откуда вам знать, за каким деревом, в каком овраге укрылся часовой? Вас погонят назад, в Будапешт, и вам придется все начинать сначала…

Твердые, мерные шаги захрустели по шлаку улицы. Старший Эберлейн-сын подошел к окну и выглянул.

— Пожалуйста, — показал он, — вот почему нельзя! Теперь вы видите сами!

По противоположной стороне улицы шли два жандарма и сыщик. Они постучали в калитку самого крайнего дома.

— Товарищи, пожалуйста, — шепнул я взволнованно. — Мы не станем вас утруждать. Только скажите, где нам спрятаться в лесу, чтобы нас здесь не застали.

Старший Эберлейн-сын снова взглянул на меня, словно бы что-то заподозрив.

— Вы боитесь, что… Нет, эти ходят не из-за забастовки, они ищут не вас. Двух коммунистов, бежавших из вацской тюрьмы.

Тут я решился: будь что будет! Теперь уже все равно: останемся ли ми здесь, или он выдаст нас жандармам. А этого он, возможно, и не сделает.

— Эти двое — мы.

Он стоял и смотрел на нас, словно онемев. Он не спускал с нас похожих на отцовские светло-голубых глаз. А