Избранные произведения - Лайош Мештерхази

типа десять килограммов кофе в зернах в рюкзаке, он тащил его в Дьёр из Вены. Без пошлины!

Он так потешался и хохотал, что закашлялся и ему пришлось остановиться. Он бил себя в грудь, чтобы кашель прошел. Потом затих и больше уже не хвастался. Лишь улыбка не сходила с его лица и по временам он гордо мне подмигивал.

Перед верхним поселком мы расстались, он и его спутник протянули нам руки:

— Куда вы идете?

Я сказал, что мы ищем братьев Эберлейн.

Он сразу стал серьезен, в глазах его исчезла плутоватая искорка. Он наклонился к моему уху и прошептал:

— Ну, приятель, тогда прекрасно, что полицейские не прощупали, кто ты есть! — И он снова улыбнулся и подмигнул: — Ваше счастье, что недалеко. Вон первый дом — это их, — показал он рукой.

В самом деле, это было счастье: я взглянул и увидел, что верхний поселок состоял всего-навсего из одного, самое большее из двух рядов домов, и там, метрах в ста от нас, стоял автокараван; вокруг него вся улица зеленела от солдатской одежды.

Крайние дома поселка выходили садами в лес. Как я заметил, крохотный домик, к которому мы направлялись, состоял из двух квартир. Поселок был такой же, как большинство шахтерских поселков, лишь построенный, быть может, позднее, чем нижний. Это можно было определить по крышам: они были менее закопчены.

Тот маленький домик был самый крайний, его окружал забор в рост человека. Здесь, вблизи леса, дерево ценится дешево. Крохотный садик, калитка открыта, в саду старик пропалывает грядки. Он огромного роста, на целую голову выше нас, хотя и сутулится: видно, что некогда был шахтером. Пунцовое лицо обрамляли седые волосы и седая борода. Из-под больших белых моржовых усов торчала остывшая трубка.

— Мы ищем братьев Эберлейн, — сказал я по-немецки.

Он подошел, осмотрел нас.

— Мы идем из Шопрона, — сказал я. — Меня послал товарищ Брандт. Он послал нас к Ханзи Винклеру, но того сегодня утром арестовали. — Старик поднял брови, но удивления не выказал. — Жена Ханзи Винклера направила нас сюда, — закончил я.

Он вытер большую костлявую руку о старые холщовые штаны и протянул нам. Потом повернулся к кухне:

— Входите, товарищи.

В наши дни люди часто жалуются на жизнь, на дорогие продукты. Люди подсчитывают, сколько можно было купить жира из однодневного заработка раньше и сколько сейчас.

Я старый революционер и, следовательно, принципиальный друг недовольства. Здоровое недовольство и запросы движут мир вперед. Таков уж человек — он всегда желает больше и лучше, чем имеет. Что касается этих сравнений — сколько жиру могли купить раньше и сколько сегодня, — с ними я тоже согласен.

Были места, где можно было хорошо заработать. Служащие и вообще-то жили лучше, чем теперь, хорошо жили и некоторые слои квалифицированных рабочих, если они работали.

Я помню, в 1913 году я восемь месяцев работал на МАВАГе, в паровозном цехе. Я получал пятьдесят филлеров в час. Работа была тяжелая, говорить нечего; токарная обработка сложных частей цилиндра — дело весьма деликатное: малейшая царапина — уже брак. Эту работу поручали не всякому токарю, и мне платили пятьдесят филлеров в час.

В неделю я зарабатывал двадцать пять-двадцать шесть крон, а иногда все тридцать. Что говорить, деньги большие.

Крона тогда была дорогая — четыре филлера стоила булочка, за сорок филлеров можно было отлично пообедать, и восемь — десять филлеров стоил стакан недорогого вина. Надо сказать, что то вино было гораздо лучше, чем теперешний абофорт или итока, или, как их называют, «пусть пьет тот, кто придумал». Я был холост, снимал комнату на улице Непсинхаз. Платил за нее двенадцать крон в месяц и еще восемь крон давал хозяйке за отопление, освещение и завтрак. Это была маленькая комнатка для прислуги, окно ее открывалось в световой колодец, но она была чистая и тихая, лучшей я и не мог желать.

За десять крон можно было купить пару ботинок, за пятнадцать — двадцать костюм на рынке Телеки, все почти не ношеное. «Снятые с господ», называли эти вещи. Я не знаю, с каких господ их снимали, во всяком случае, уж наверное не с графа, однако одежда была неплохой. Я в те времена был весьма разборчив, не любил одеваться кое-как. Я хотел нравиться девушкам. Что ж такого? И не только девушкам, но и самому себе.

Я всегда был свежевыбрит, костюм на мне хорошо пригнан, ботинки начищены до блеска — я собой дорожил… Был у меня еще костюм, сшитый по заказу, из хорошей шерсти. Он стоил дороже, мне помнится, я платил за метр что-то около десяти крон и пятнадцать крон заплатил портному за шитье и приклад. Заработка хватало…

На что же я тратил? В воскресенье после обеда я ходил с девушкой в парк; там мы пили пиво, ели соленые рожки; потом ужинали небольшой порцией гуляша и катались на лодке по озеру. Больше одной-двух крон мы никогда не тратили. Кино в то время уже было, но не так модно, как в наши дни, да и технически несовершенно: кадры то и дело мелькали, от них болела голова. Театр? Об этом даже не спрашивайте! На театр уже не хватало. Самые дешевые билеты стоили не меньше двух крон. Если идти вдвоем — четыре. Вот как! Цена билета была высока, и в театр не могли ходить такие люди, как я.

Словом, как видите, мы жили совсем неплохо. У нас, правда, было меньше запросов, чем у теперешнего рабочего, нашего коллеги по профессии, но все-таки мы жили. Однажды у меня даже сотня крон скопилась! Если бы я дождался выдвижения в МАВАГе, наверняка я стал бы зарабатывать в месяц сто двадцать — сто сорок крон. Обещали сделать меня мастером. Кроме того, я имел бы железнодорожный билет на проезд по всей монархии и другие льготы, полагающиеся государственному служащему, и, конечно, пенсию. А пенсия тоже не последнее дело. Стопроцентная пенсия после сорока лет службы!.. Но меня не выдвинули, а выгнали. Я ходил петь в «Стальной голос». Однажды перед репетицией я сидел в углу маленькой сцены у фисгармонии и читал «Непсаву». Ко мне подошел один служащий — некоторые из них тоже пели с нами — и привязался, зачем я читаю такую газету. Я ответил ему что-то, и мы сцепились. У меня вырвалось несколько грубых слов. Но ведь не мог же я позволить, чтобы со мной разговаривали, как с собакой, верно? Так из моего выдвижения ничего и не вышло — меня