Распознавания - Уильям Гэддис
По утрам воскресенья он сидел, дергая пуговицы или конский волос из обивки церковной скамьи, и придумывал, как бы обойтись без расставания с монетой во влажной ладошке. Но несчастный момент неизбежно наступал, предвещаемый пением, как он считал, с Небес: — От Тебя все, и от руки Твоей полученное мы отдали Тебе{18}. Позже он узнал, что это голос никаких не Небес, а миссис Дорман, кряжистой басoвитой хозяйки пансиона, стратегически расположенной поблизости с колокольней. Жертвами этой уловки пала вся паства, и он бы их просветил, кабы не перспектива желтого куска хозяйственного мыла. А расстраивался он не только из-за покупательной способности пяти центов, но и из-за того, что они когда-то принадлежали Господу: какой толк этим скупым силам небесным от гроша… — Хвала Даятелю всех благ{19}, заводил хор, и монету навсегда уносили в плетеной корзине с лика земли.
Теперь, еще до исхода дня, Уайатт снова таращился в свое окна После почти безмолвного обеда тетя Мэй отправила его в комнату за распевание неприличной песни.
— Распевание? потребовал объяснений Гвайн.
— Он ее мычал.
— Но… мычал? Как…
— Он прекрасно знает слова Это салунная песня, нахватался от этого… этого грязного старикашки.
Городской Плотник предоставил воспитание своей дочери тете и молчаливой кузине Мэри. Сам он был вызывающе неопрятным малым, кособоким, как он говорил, от того, что толкал доски, и после своего рабочего дня, около одиннадцати утра, обычно находился в таверне «Депо». Кончина матери несколько лет назад лишила его главного занятия: водворять ее домой от подножия гранитного памятника Гражданской войны посреди города, куда она уходила, когда ей становилось невмоготу у себя, и в любую погоду усаживалась под покрывалом, скрестив ноги. Единственным достижением Городского Плотника на сегодняшний день было рождение Камиллы. О недавних же событиях, когда некий мужчина взял за нее духовную и экономическую ответственность и потом бросил бездыханной среди чужеземцев, гор и моря, Городской Плотник имел смутное представление. Без особого труда он разобрал разве что неодобрение со стороны сестры его покойной супруги и молчаливой кузины, требовавших вернуть тело. И противоречил им по своей удобной привычке. Это же служило уважительной причиной держаться от дома подальше. В таверне он принимал соболезнования, траурные угощения выпивкой, а когда исчерпались эти признания, впал в привычку рассказывать со знанием дела о неизвестных собутыльникам людях или местах, отчего кое-кто заподозрил его в чтении. Период траура, хоть и расплывчатого, не продлился долго ввиду несовместимости с характером, и больше от него, по крайней мере в «Депо», имени дочери не слышали.
Среди близкой родни кровь оказалась гуще трех тысяч миль{20} морской воды; а о какой раскольнической деятельности не позаботилась кровь Гвайнов, ту пресекла уже перспектива скандала. Родня угасла в чопорном молчании, хотя; когда обнаружился издевательский спутник с Гибралтара, немало колеблющихся душ, измученных дарвиновскими тенями сомнения, известили друг друга, что не намерены прощать преподобного ни на этом свете, ни на том.
Под конец весны преподобный Гвайн вернулся за кафедру Первой Конгрегационалистской церкви. Уважение к нему передалось местным по наследству, ибо их отцы ставили его отца едва ли не так же высоко, как своих собственных. Это имя имело вес многих поколений с тех пор, как два столетия назад с преподобным Джоном Г. Гвайном расправились недовольные индейцы, чей миф он пытался заменить своим. Большая часть паствы ссылалась на столпы пуританского общества из числа своих пращуров, не допускавших сентиментальной привязанности к другим людям препятствовать исполнению долга. Терпеть живую ведьму считалось столь же оскорбительным для Бога Кальвина, Лютера и Уэсли, сколь для Бога папы римского; и, словно вознамерившись побить рекорд Святой инквизиции в окрестностях Тулузы, где за полвека сожгли четыре сотни человек, те суровые руки так же блюли чистоту Нового Света и, появись среди нынешнего потомства, наверняка угодили бы в лечебницы, но прежде мудро удалились на тот свет. Они исполнили свой труд, завещали в наследство вину. Остальное было не их дело.
Паства восхищалась тем, как преподобный, по Их выражению, справлялся с горем (хотя нашлась и злодейски человечная горстка, позавидовавшая его Провидению), и так и не узнала всех подробностей испанского дела. Не более того, что их священник — из династии духовенства, пережил тяжкие испытания и теперь вернулся после временных несчастий, чтобы словом и делом неколебимо вести их стезей христианской стойкости.
Его проповеди приобрели оживленный характер. В одиночестве Гвайн поймал себя на том, что вновь взялся за книги. С утратой Камиллы он вернулся во времена до того, как узнал ее, времена среди зуни и мохаве, индейцев равнин и квакиутлов. Он далеко отбился от родного континента и глухими ночами участвовал в темных ритуалах от Борнео до Ассама. На столе перед ним, в стопках и широко вразброс по кабинету, лежали Еврипид и святая Тереза Авильская, Дионисий Кар-тузиаиец, Плутарх, Климент Римский и Новозаветные апокрифы, выпуски «Оссерваторе Романо» и брошюра Общества предотвращения преждевременного погребения. De Contcmptu Mundi, Historia di tutte l'Hcresie, «Христос и силы тьмы», De Locis Infestis, Libellus de Terrifica-tionibus Nocturnisque Tumultibus, «Малайская магия», Religions des Peuples Noncivilisés, Le Culte de Dionysos en Attique, «Философумена», Lexikon der Mythologie{21}. На томике сэра Джеймса Фрэзера (открытого на заголовке «Принесение в жертву сына правителя»{22}) лежала открытая «Слава Марии»{23} с подчеркнутым: — Нет мистицизма без Марии. За тисами, чьи густо сговорившиеся ветви и ядовитые ягоды стерегли окна, ночь за ночью проходили над Гвайном за деяниями Пилата, коптскими преданиями, Pistis Sophia{24}, рассказом Фомы о том, как в детстве Иисус превратил своих товарищей по играм в козлов; но чаще всех в руки брался томик Obras Complétas de S Juan de la Cruz{25}, достаточно толстый, чтобы вместить бутылку шнапса в полости, безжалостно вырезанной в «Темной ночи души».
В церкви паства посещала его проповеди из строгой привычки и порой увлекалась с чем-то, неуютно напоминающим живой интерес. Ему даже позволили читать на латыни, а позже, с растущей по прошествии лет частотой, он хлестал их окаменелые лики волнами отчетливо языческих языков, сладострастным итальянским, что струился по их северным душам, словно залитая солнцем вода по валунам. До того им не было дела до этого нерадивого народа. Он приучал выдыхать во время молитвы… или вроде бы вдыхать? Позже, наедине с Богом,
