Рыцарь золотого веера - Алан Савадж

пригласил их, когда принимал титул сёгуна. Я публично заверил их в полной безопасности. Но они не приехали.

— И поэтому вы хотите оказаться от титула сёгуна? Я, кажется, начинаю понимать.

— Будем надеяться, что они не поймут. Да и ты тоже. Я удаляюсь от дел, чтобы выждать. Всю свою жизнь, Уилл, я жду нужного момента, правильного момента. Но не просто жду. Я предпринимаю шаги, чтобы этот момент наступил. Потому как у меня нет причины, чтобы напасть на Осаку и разрушить её со всем тем кровопролитием, что неизбежно случится, — по крайней мере, причины, достаточной для того, чтобы даймио поверили в неё, — значит, мне нужно толкнуть самого Хидеёри на открытое выступление, заставить его сделать первый ход. Его советники, братья Оно, — горячие головы. Я хочу подтолкнуть их, Уилл. С одной стороны, когда старый тигр будет спать в Сидзюоке, не будет ли это подходящим моментом, чтобы утвердить имя Тоётоми, пока Хидетада освоится в качестве сёгуна? А с другой стороны, отрекаясь от титула в пользу моего сына, разве не пытаюсь я закрепить правление рода Токугава, которое может затянуться очень надолго, если этому не помешать? Большие события не за горами, Уилл. Поэтому мне нужен ты, Уилл, и не только для строительства кораблей. Мне нужна сила. А если португальцы поддержат Тоётоми, то голландцы должны поддержать Токугаву.

— А англичане, мой господин?

— Надеюсь, Уилл, что и они станут на мою сторону. Ты написал письма?

— Да, мой господин. Вы ещё увидите английский корабль на якоре в заливе Эдо.

— Если на нём окажется хотя бы полдюжины таких же, как ты, Уилл, то я буду просто счастлив. А теперь, когда я был откровенен с тобой, будь и ты откровенным. Ты говорил мне ещё полгода назад, что до завершения корабля осталось не больше месяца. И теперь ты спешишь в Эдо, чтобы ещё раз заверить меня в этом? Возвращайся домой, к своей жене, Уилл, и жди, пока я вызову тебя. В Эдо тебе делать нечего. — Иеясу посмотрел ему в глаза. — Это приказ.

— Мой господин…

— Исида Норихаза — мой гость. Я уничтожил его отца и теперь притворяюсь, что подружился с сыном. Ничто на свете, Уилл, ни в коей мере не должно навести Осаку на мысль, что я затеваю что-то против них. Никто в Осаке не должен иметь ни малейшего повода для враждебности. Кроме того, Уилл, если они ненавидят меня, подумай, как же они должны ненавидеть тебя. Они будут стремиться уничтожить тебя, а я этого не перенесу. А теперь иди спать, Уилл, и зайди ко мне завтра утром, прежде чем уедешь.

Какой жёсткий пол, какая душная ночь. Надо бы ему сейчас быть дома, в Миуре, спать рядом с Сикибу, ощущать её рядом, чувствовать нежность плеча, вдыхать аромат её тела. Знать, что в ней — его ребёнок.

Но сейчас он не смог бы коснуться её, даже с той осторожной нежностью вместо страсти, которой требовала её беременность. Эта девчонка Асока оставалась постоянной занозой в его совести, хотя она сама, казалось, не затаила зла на своих хозяев.

Да, какой напрасной и даже преступной оказалась эта поездка. И как мягок упрёк Иеясу. Вот уж действительно, он самый везучий из людей, и в то же время какое-то проклятие постоянно толкает его в пучину событий, всё ближе к пропасти. Но именно этот поиск приключений привёл его в Японию. Тут была какая-то загадка. Вся жизнь — загадка. Но оставались кое-какие факты, от которых не уйти. Тоётоми и Токугава готовятся ко второй и, наверное, окончательной схватке, и он сделал свой выбор. Свой выбор он сделал пять лет назад. Теперь отступать поздно.

Какой жёсткий пол. Какой высокий потолок. Он неподвижно лежал на спине, уставившись в темноту. Сегодня ему не уснуть. Или, может быть, он уже спит? Комната была какая-то странная. Долгое, ужасающе бесконечное мгновение она двигалась слева направо, потом обратно. На его глазах потолок разломился на две половины, и обломок лакированной доски ударил его по лицу. Он вскочил, но тут же его отбросило в сторону. Добравшись до наружной стены, он услышал титанический гром. Он приник к стене, присев на корточки, и вовремя, — остаток потолка рухнул вниз, и остальные потолки над ним — все они обрушились внутрь башни, в которой он имел несчастье спать.

Пола тоже больше не было, и он полетел куда-то вниз, сильно ударился плечом, услышал треск кимоно. Он обнаружил себя стоящим в дымной темноте. Пыль покрывала его лицо, забивала ноздри, ела глаза. И было тихо. Какое-то мгновение было абсолютно тихо — во дворце, в Эдо, может быть, во всей Японии. А потом начался шум, но все ещё приглушённый. Грохот рушащихся стен, внезапный визгливый вскрик где-то рядом в темноте, так же внезапно оборвавшийся. И теперь, когда он наконец обрёл способность ощущать, он почувствовал запах гари и жаркое дыхание пламени. Уилл, задыхаясь, рванулся сквозь тьму, отбрасывая обломки со своего пути. Споткнулся о валяющейся стропила и вдруг полетел в какую-то яму. Мгновение, показавшееся ему вечным, он скользил и скользил вниз, в самый ад. Его разум разрывался от страха, что это трещина в земле, которая вот сейчас закроется снова, похоронит его навеки. Но земля больше не качалась. В движении были только люди и людские творения. Там, где они могли двигаться.

Он свалился в воду, и вода была горячей. Сверху и вокруг виднелось беспорядочное нагромождение огромных камней, раньше тщательно пригнанных друг к друг. Внутренний ров с водой. Каким-то чудом он вывалился из башни и скатился по парапету. Он побрёл вперёд, преодолевая сопротивление воды, пока не наткнулся на что-то, плавающее по поверхности. Что-то мягкое, в кимоно. Мужчина или женщина? Сукэ или Кейко? Сам сёгун? Может быть, вся страна была уничтожена за эти несколько незабываемых секунд?

Он рванулся в сторону, преследуемый облаком дыма, и вскоре выбрался на другой склон рва. Здесь он впервые взглянул вверх. Небо было всё таким же чистым и звёздным, с уже начинающей алеть полоской на востоке. Но он не хотел наступления дня. Днём глазам откроется слишком страшная картина.

Он взбирался на валуны, падал в ямы. Ров остался позади, и он бродил наугад, гонимый дымом, потрескивающим пламенем пожарищ. Гонимый криками и стонами раненых, мольбами о помощи, гневными воплями отчаяния и смятения. О гуманности и человеколюбии сейчас просто не вспоминалось. Землетрясение отрезало всё это, оставило его разум в пустоте, его самого в пустоте.

Он побежал по неожиданно чистой дорожке,