Степан Разин (Книга 1) - Злобин Степан Павлович

– Разбаловал я тебя, атаман: долго слушал, – ответил боярин. – Ни одного мужика во всю жизнь столь долго не слушал!

– Спасибо, боярин! – с прежним достоинством вставил Иван.

– Теперь помолчи, – оборвал Долгорукий. – Мой воеводский указ – тут стоять, где стоите! Покуда на вас никто не напал, драки не затевать с королевским войском. А буде еще затеете драку – и оправданий слушать не стану, казню! Вы государю холопы и слова без воли моей не смеете молвить, не то что лезть в битву.

При слове «холопы» среди казаков прошел ропот. Но Долгорукий больше уже никого не слушал, он считал, что и так оказал им большую честь и унизил перед ними свое боярство. Сказав последнее слово и повернув коня, он, не прощаясь, умчался со своей дворянскою свитой. Только Корнила остался и тяжело соскочил с седла.

– Теперь я скажу, дети! – отечески произнес он. – Срамите вы все казачество непокорством. Ведь эко наплел боярину слов-то постыдных. Не атаман – пустобрех! И так я насилу отговорил воевод. Уперлись на том, чтоб тебя казнить за раздоры с Польшей.

– Не Иван налетел на панов. Я с ними в драку вечор ввязался. Ивана и не было с нами! – вмешался Степан. – А станут паны сами лезть – и опять никакой боярин нас не удержит!

– Мятежникам в войске милости нет, – будто не слыша его, продолжал Корнила. – Еще станете Дону с Москвой раздоры чинить – и забудете к Дону дорогу. Войско судить вас будет, и Войско Донское само вас казнит.

– В Запороги уйдем! – крикнул Сергей Кривой.

– Ступай от нас, панский заступник, латинец! – подступив к Корниле, со злостью воскликнул товарищ Стеньки, Митяй Еремеев. – На Дон придем, полетишь к чертям с атаманства!

– Холопов каких боярам нашли! Корнила – холоп! – слышались крики.

– Уходи, Корней Яковлич, не горячи казаков, – спокойно и резко добавил Иван. – Много на Дон дорог, и мы ни одной не забудем. Нет над Доном бояр, и ты не боярин. Хозяева Дона – мы, казаки. Придем домой, то рассудим, кто прав. Посмотрим, кого казаки оберут в атаманы всего Войска!

– Казаки, сидайте по коням. На Дон! – крикнул кто-то в толпе.

– По коням! – громовым голосом подхватил Степан.

– Крестник, Степанка! Смотри береги башку. Потеряешь – назад не воротишь! – с угрозой остановил Корнила.

– А вы, казаки, помолчите, коль старшие спорят, – твердо сказал Иван, обратившись ко всем остальным. – Слышь, Корней Яковлич, – продолжал он, – нам не стоять тут без дела. Ты понизовских привел казаков, и нечего тебе зря увиваться боярским хвостом. Сменяй наши станицы, как повелось от дедов, а мы подадимся к домам. То и сказ!

– Никто без меня отсель не уйдет, и раньше меня на Дону никому не бывать! Покончим войну – и воротимся вместе! – заключил Корнила, круто поворотился, тяжко взвалился в седло и ускакал вдогонку воеводам.

Иван Тимофеевич ехал впереди полуторатысячного войска, которое уходило на Дон. Он понимал, что сделал отчаянный шаг, и теперь или он одолеет, или будет смят и расплющен... Только бы поспеть да кликнуть клич, разослать еще с дороги гонцов по станицам, чтобы звали всех поспешить в Черкасск для избрания новой старшины.

«Нагрянуть, поставить у войсковой избы свое знамя, собрать круг, свернуть богачевскую понизовую знать, а потом сесть там войсковым атаманом и наладить во всем прямой старинный казацкий уклад, да чтобы его никто не посмел нарушить. Соединить воедино всех казаков – от Буга до Яика», – думал Иван.

Старые донские верховики хорошо понимали, что домовитые легко не дадутся. Знали, что трудной будет борьба. Но захватить казацкий Дон в свои руки было давнишней мечтой верховых, не хватало только смелого, сильного вожака. И вот он нашелся в лице Ивана. Многие из них понимали, что, может быть, не обойдется даже без крови. Но и к этому они были готовы.

Молодежь не умела видеть так далеко. Она гордилась своим решительным и смелым атаманом, гордилась собою, своей непокорностью боярскому покрику Долгорукого и неустрашимостью перед угрозами воеводского подголоска Корнилы.

Удалые и озорные песни молодежи звенели весь день по пути над полями, лугами, рощами и перелесками.

Казаки не останавливались весь день. Только один час дал им Иван покормить коней на заливном лугу возле берега какой-то небольшой речки, и снова пустились они в путь, не уставая возбужденно вспоминать вчерашний приезд воевод и Корнилы и издеваться над войсковым атаманом и его угрозами. Пусть-ка теперь он почешется, толстопузый! Куда ему деться, куда уйти! Никто не отпустит его с последними казаками покинуть воеводскую рать да бежать Ивану вдогонку!

Но к вечеру уже всем надоело говорить о Корниле. На привале повели казаки другие беседы, и долго не смолкали в лесу у потухших костров задушевные речи о заветных рыбных местах на Дону, о звериной ловле, о молоденьких, пригожих казачках.

«Не разумеют еще того, что увел я их не для тихой жизни, не для рыбацких сетей да соколиной травли! – думал Иван, прислушиваясь к этим беседам. – Ох, и шумная жизнь пойдет на Дону! Когда-то, когда еще до конца одолеем мы домовитых!»

Степан понимал, что брат решился на опасную схватку, но верил в его победу. Иван представлялся ему таким человеком, который рожден повелевать и покорять. К тому же за ним правда, народ, – за ним столько людей, сколько голытьбы на Дону. А где же столь взять богатеям?! Много ли их! Что за сила!

«Кому же, как не Ивану, стать войсковым атаманом! – думал Степан. – Вовремя замыслил он грянуть на Дон. Вот бы батьке порадоваться на старшего сына!»

Долго лежал Степан молча, когда все уже заснули, и последняя мысль его была не о великом смятении Дона: слушая шум листвы под ночным ветром и глядя на звезды, он задумался о жене, о сыне, да так и уснул... Усталые за день от дальнего перехода, задремали и сторожа по концам казацкого табора...

Иван Тимофеевич размышлял о предстоящем прибытии на Дон и о борьбе, которую он затеял. Он был уверен в конечной победе, но как обо многом еще надо было подумать: ведь не все на Дону захотят пойти за ним. Не одни домовитые богатей встанут против него. Многие из верховых тоже не захотят перемены – просто из боязни, что осерчает царь, не будет платить хлебного жалованья и придется тогда голодать, вздорожает хлеб, одежда и обувь. Не проще ли, мол, жить, как заведено, не нарушая обычаев!