Утоли моя печали. Романы о семье Олексиных - Борис Львович Васильев

– Ты смелый мальчик, – сказал я ему.

Развернул коня и на той же мягкой рыси повел его к месту нашей стоянки.

И – остановился, потому что из-за скалы на тропу шагнул абрек. Из-под папахи на лоб текла струйка крови – видно, ударился о камень, вылетев из седла, – но он улыбался в черную бороду, поскольку держал в руках ружье, а я был безоружен.

И мы – молчали.

– Почему ты не убил меня? – наконец спросил он по-русски, невероятно корежа слова.

– Джигитов не убивают в спину.

Сердце мое неистово колотилось, но я – улыбался. Улыбка и почти дружеский разговор были сейчас моим единственным оружием.

– Хорошие слова. Как твое имя, джигит?

– Сашка.

Чеченец по-прежнему стоял на дороге, дуло его ружья по-прежнему смотрело мне в грудь, кровь по-прежнему сочилась по его лбу, и он по-прежнему улыбался в густую черную бороду.

И неожиданно шагнул в сторону, уступая тропинку:

– Проезжай.

Я тронул коня: другого выбора у меня просто не было, равно как не было и оружия, а Сурмил куда-то подевался. И остановился, когда голова лошади поравнялась с абреком. А он погладил ее по морде и сказал:

– Старики учат верить хорошим словам.

– «Сын» – хорошее слово. – Почему-то ничего другого в этот миг не пришло мне в голову.

– «Конь» – тоже хорошее слово, – усмехнулся джигит. – Я меняю коня на мальчишку.

Я спрыгнул с седла, взял мальчика на руки. Мы стояли лицом к лицу с чеченцем, и, если бы не ребенок на руках, я, пожалуй, полез бы сейчас в драку даже безоружным. Уж слишком сильным было напряжение, и я с огромным трудом удерживал себя от всяческих действий. Видимо, я что-то позабыл из наставлений капитана Пидгорного, поскольку попался в собственный капкан.

– Зачем стоишь? – спросил он. – Обмен есть обмен.

И еще раз уступил мне дорогу. Я протиснулся между ним и конем, и мальчик что-то сказал. Абрек рассмеялся:

– Хороший волчонок! Иди, чего ты ждешь еще?

– Ты не назвал своего имени.

Почему я произнес именно эти слова? Может быть, потому, что начал чуточку понимать кавказцев?

– Беслан.

– Я запомню твое имя.

И пошел. Не скажу, что ноги мои не дрожали, но я старался ступать легко и твердо. И очень боялся, что он прочитает мой страх на моей спине.

– Стой!

Я остановился. Опустил мальчика на землю, шепнул ему:

– Беги к отцу…

Мальчик помчался, юрко петляя меж обломков скал. А я медленно повернулся лицом к Беслану:

– Разве мы не кончили наш разговор, Беслан?

– Я подумал, что тебя, может быть, следует застрелить. Одним джигитом у русских будет меньше.

– Держу на мушке!..

За спиною абрека неожиданно появился Сурмил с карабином у плеча. Беслан тоже услышал этот крик, прозвучавший за его спиной, но не обернулся.

– Не стреляй, Сурмил!..

Я почему-то закричал очень громко. Что было сил закричал.

– Червонец для меня – большие деньги, Александр Ильич.

– Дам четвертной, если отпустишь его живым!

Мы перекрикивались через голову чеченца, замершего возле коня. Если бы он стоял, отступя хотя бы на полшага, он, пожалуй, рискнул бы вскочить в седло, а далее уже можно было надеяться на четыре ноги аргамака. Но сейчас, при столь неосторожно занятой позиции, оказался практически беспомощным: Сурмил держал его спину на мушке. А мы продолжали перекрикиваться.

– Они все – разбойники и бандиты…

– Этот отпустил меня с мальчишкой, когда мы были полностью в его руках.

– Воля твоя, Александр Ильич, – с неудовольствием согласился наконец мой напарник, опуская карабин. – Воля твоя, а четвертной мой.

– Твой, твой, – подтвердил я с огромным облегчением. – Ты свободен, Беслан.

Абрек, не сводя с меня глаз, сделал полшага назад и мгновенно оказался в седле. Поскольку оба конца тропинки были заняты нами, он развернул коня поперек. Спуск был весьма крут, но я знал выучку кавказских лошадей и искусство их всадников.

– Твой должник, Сашка! – крикнул он, вдруг придержав коня. – Лови!..

Бросил мне кинжал в черных потертых ножнах, отдал повод и с гиком помчался вниз по крутому откосу…

Шестой марш

Весна цвела, жужжала и чирикала на все лады, а мы все еще стояли во Внезапной. Пополнение не подходило, все наступления вдруг замерли, а солдаты поговаривали, что горцы потеснили нас в Дагестане. Не знаю, так ли это было, но что-то где-то складывалось явно не по нашему желанию. Я хотел поговорить об этом с Моллером, а он, словно почувствовав, сам вызвал меня к себе.

– Есть возможность поехать в Кизляр дней на десять-двенадцать. Коли не против, готовьте статский костюм.

Костюм был у меня наготове. Поскольку поручик Моллер оказался во Внезапной старшим воинским начальником, я держал чемодан с цивильной одеждой при себе. Сурмил разыскал утюг, я самолично отпарил свои статские наряды и с нетерпением ожидал, когда Моллер сочтет возможным распорядиться о выезде. Но время шло, мой ротный командир помалкивал, и я начал вертеться у него на глазах.

– Так случилось, что мне пришлось отпустить на краткий отдых своих субалтерн-офицеров, – несколько виновато признался он, когда я прямо спросил его, не спрятать ли мне свою статскую одежду в чемодан до лучших времен.

…Ничего нет хуже несостоявшегося нетерпения!..

Внезапно прибыл подпоручик из Кизляра в сопровождении пятерых казаков-кубанцев. Я видел, как они прибыли, как подпоручик тотчас же прошел к Моллеру. И как только казаки подвесили торбы на лошадиные морды, подошел полюбопытствовать:

– С чем прибыли, служивые?

– С депешей. – Урядник, старший конвоя, оглядел меня и добавил, усмехнувшись: – Слух такой, что вам, пехота, ружья чистить – самая пора.

Солдатские слухи чаще всего оказывались основанными на действительно важных событиях. Не потому, что солдатские уши и глаза были такими уж всеслышащими и всевидящими, а по той причине, что ни от вестовых, ни от рассыльных, ни от писарей из старых солдат, ни тем более от собственных денщиков никакой офицер отгородиться не мог. Что-то просачивалось, накапливалось, осмыслялось вечно ждущей только неприятностей солдатской массой, складывалось воедино и неминуемо порождало невеселый вывод: «Готовьтесь, ребята. По наши души депеша пришла…»

Я еще болтал с казаками, надеясь выведать что-либо более определенное, когда из своего дома вышел мой ротный и подпоручик, доставивший депешу. Моллер попрощался, молча обождал, когда за порученцем и казаками уляжется поднятая пыль, и недовольно буркнул, чтобы я прошел к нему.

– Кизляр отменяется, Олексин, – очень серьезно сказал он. – Немирные захватили жену самого Павла Христофоровича Граббе. Нам приказано найти ее и отбить, поскольку ни на какой выкуп чеченцы не согласны.

– Может быть, вопрос – только в сумме выкупа?