Истории земли Донецкой. От курганов до терриконов - Сергей Валентинович Богачев

и думаю – он же грабит от души, без разбора. И мужика от сохи обирает тоже. Это как, Лёва? Селяне жалуются. Они ж не чуждый классовый элемент, да? Это свои, Лёва! Сентовских ограбил, а сказал, что это мои сделали. Ну что за гаденыш, а?

– Да всех он уже извел… Ворошилов за голову атамана Григорьева награду объявил, сто тысяч. И по пятьдесят за его помощников, а за Сентово[121] – факт известный, батько… Дюже крестьяне в обиде. Такое прощать нельзя, Нестор Иваныч…

– Ты, Лёва, потерялся…

Орехи хрустели под силой нажима рук Махно.

– Что можно, а что нельзя – я буду решать.

– Прости, Нестор Иваныч. – Лёва несколько смутился, но все равно продолжил: – Так какие будут распоряжения, атаман?

– От, это другой разговор. Где Лепетченко?

– В сенях. – Задов открыл дверь и позвал личного адъютанта атамана, который в это время подбивал каблук своего сапога. – Ванька, ходь сюды!

Долговязый, тощий боец в одном сапоге показался в дверном проеме:

– Я здесь, батько!

– Слушай меня, боец… Отправляешься в Александрию, в штаб атамана Григорьева с депешей. Завтра в Сентово в сельсовете сход будет. И мы его приглашаем. Как почетного гостя, как командира. Скажи, совет будем держать, как деникинцев дальше давить. За все, что тут слышал – молчок. Иначе Щусь тебе язык отрежет, его кортик с такой работой уже знаком.

– Атаман… Ежели бы я треплом был, так давно бы шипилявил или вовсе на пальцах рассказывал. Исполним в лучшем виде!

Иван Лепетченко быстро вбил оставшуюся пару гвоздей и прыгнул на лошадь – до Александрии было пару часов ходу на резвом коне.

– Тут еще такое дело, Нестор Иваныч… – Задов почесал затылок в предвкушении реакции атамана на новость.

Махно, погрузившийся в свои мысли о предстоящем разговоре с Григорьевым, имел взгляд рассеянный и озабоченный. Вчера к ним в расположение забрели два деникинских офицера с письмом от генерала, в котором уточнялись условия будущего перехода Григорьева на сторону добровольческой армии Деникина. Белогвардейцы не сразу разобрались, что попали не в то войско – махновцы и григорьевцы внешне ничем не отличались, знаков различия не имели. После долгой дороги и угощения посланцы потеряли бдительность. Языки их развязались, и у Махно появился еще один весомый аргумент считать Никифора Григорьева своим врагом. Обоих белогвардейцев расстреляли вечером в овраге, а бумага, которую они принесли, лежала, свернутая вчетверо, в накладном кармане Нестора.

– Батька! – Задов окликнул атамана, чтобы обратить на себя его внимание. – Говорю, новости есть!

– Последнее время новости меня раздражают, Лёва. Шо там у тебя, разведка?

– Да не разведка, а контрразведка, Нестор, это ж принципиальная разница! – Задов всегда злился, если в его «специальности» терялась приставка «контр». Лёва считал, что с ней – гораздо благородней. Разведчики кто – шпионы. А контрразведчики – они ж белая кость, элита.

– Лёва, когда ты уже успокоишься, шо в лоб, шо по лбу! Шпион, он и есть шпион, – уколол его Махно, а следом расхохотался, наблюдая его скисшее лицо. – Говори, чего там у тебя…

Выдержав паузу для значимости, Лёва поправил фуражку и доложил ситуацию.

– Я-то думаю, вот Никифор – он же жадный до богатства, да? Попробовал я тут прикинуть, сколько подвод он вывез из госбанка Одессы.

– И шо у тебя получилось? – Нестор Махно посерьезнел моментально.

– Получилось, батько, что такой обоз незаметным не пройдет нигде. Смотри: тридцать пудов[122] на подводу одноконную. Коней он бережет для кавалерии, по два ставить – не получается. Значится, на серебро требуется восемь подвод. Еще две – на золото и монеты. Итого – десять. Плюс, обмундирование из порта, да всякие трофеи от населения еврейского… – Махно поморщился. – У меня вышло не меньше двадцати пяти подвод.

– Ну? – Махно терял терпение.

– А вот и ну, Нестор Иваныч… Ты видал, чтобы григорьевцы караваном ходили, как верблюды вьючные? Во-о-от… И я не видал. А по какой такой причине они всегда на станциях железнодорожных останавливаются? И штаб ихний рядом, если ни на самом вокзале. А, батько?

Махно стукнул кулаком по столу и вызверился на Задова:

– Шо ты мне тут допрос устроил? Это я тебя допрашивать должен! Кто тут шпион? Я или ты?

Когда Махно кричал, голос его становился высоким, лицо быстро наливалось кровью и колючие глаза превращались в источник молний. Внезапные приступы ярости случались у атамана особенно часто в последнее время после того, как ему приходилось биться против всех вокруг – красные, белые, григорьевцы – все стали врагами и верить никому было нельзя.

– Так вот, любопытство меня замучило, Нестор Иваныч. – Лёва будто не обратил внимание на его всплеск негодования. – Я ходоков послал на станцию в Александрию. Парни смышленые, местными прикинулись, гостинцев взяли, как бы на обмен, ну и наменяли поросенка на сапоги, и флягу спирта. Григорьевские возле цистерны со спиртом охрану выставили, пуще глаза своего берегут. Надо брать. Хороший трофей.

– Пошел вон, шпион! Нам щас только повального пьянства не хватает! – заорал атаман пуще прежнего.

– Не кипятись, Нестор Иваныч, не кипятись… Цистерна та пристегнута еще к четырем вагонам. Один открыли, когда сапоги доставали, а к остальным даже подойти не дали, штыками отгоняли. Значит, там что-то более ценное, чем спирт и обмундирование. Ну не библиотека же… И это… Мы ж не видели двадцать пять подвод, Нестор Иваныч. Григорьевцы своим ходом пришли, на конях.

На следующий день, 27 июля 1919 года, деревня Сентово возле Александрии превратилась в осажденную столицу кочевников. Центр деревни заняли махновцы. На улицах, отходивших от сельсовета, расставили тачанки, ощетинившиеся пулеметами в направлении окраин, куда подтянулись григорьевцы. Селяне попрятались в хатах, изредка и с опаской поглядывая через плетеные заборы на происходящие в их деревне маневры.

Никифор Григорьев – невысокого роста, сутулый атаман с лицом, побитым следами оспы, прибыл к месту в сопровождении личного телохранителя, проделав путь от кордона тачанок до сельсовета пешком.

– Что это ты, Нестор, патрулями обложился? – Григорьев вытер пот со лба, сняв предварительно фуражку. – Или боишься кого? Мы же не чужие, а в округе нет никого, а если бы и были – в нашу сторону не посмеют рыпнуться. Вон, какие орлы у нас! – Никифор разговаривал в нос, что чрезвычайно раздражало Нестора Махно.

Григорьев похлопал по плечу Задова и присел за стол, положив перед собой револьвер. Это движение уловили все находившиеся в комнате.

– Ваши слова – чистая правда, Никифор Александрович… – Махно тоже снял папаху, аккуратно положив ее на лавку. Нестор сел напротив Григорьева, достал из кобуры, демонстративно положил на