Истории земли Донецкой. От курганов до терриконов - Сергей Валентинович Богачев

имел. В реальной жизни двухметрового роста рыжий здоровяк, Лев Задов был не одесситом – с раннего детства он жил в Юзовке, а в Одессе провёл лишь последние четырнадцать лет своей жизни… Работая оперуполномоченным иностранного отдела ОГПУ – НКВД.

* * *

Июль 1919 года. Александрийский уезд Херсонской губернии

– Так палить же почнёть! – Человек в кителе, заложив руки за спину и глядя перед собой вниз, отбивал каждый шаг каблуками своих натертых до блеска сапог о половые доски. Он был ростом ниже всех собравшихся, но это совершенно не мешало ему считаться здесь главным – каждый из присутствующих слушал его негромкие речи внимательно, ожидая либо вопроса, либо команды.

Несмотря на то что уже апрель подходил к концу, «главный» не снимал серую папаху, из-под которой выбивалась нетипичная для красного командира прическа – черные волосы были такой длины, что прикрывали уши полностью. Странности образу атамана добавляли своим видом окружавшие его соратники – разношерстная публика, одетая во что угодно, но только не как положено регулярному войску. Один только матрос Феодосий Щусь чего стоил – тельняшка, гусарский китель, старинная сабля и наган. Всё это великолепие венчала бескозырка с названием броненосца «Иоанн Златоуст» и конь в цветных лентах, привязанный во дворе, будто в ожидании свадьбы.

Остальные члены штаба, а попросту – приближенные Нестора Махно, тоже не отличались высоким вкусом, свойственным офицерскому составу. Анархисты-коммунисты, а ныне – бойцы повстанческой бригады 3-й Украинской советской армии воспринимали материальные блага исключительно как инструмент обеспечения боеспособности. Тратить деньги на форму для них не было надобности, отсюда и пренебрежение к знакам воинского различия, их унификации и прочим условностям. Все, что ограничивало полет души и фантазии, презиралось, как насилие над свободой.

Немногим больше года назад, в апреле 1918-го, Нестор Махно собрал под черные знамена анархистов первый свой отряд. Имея свои определенные взгляды на социальную справедливость, устройство общества без власти и угнетения, атаман вступил в вооруженное противостояние с войсками Директории Украинской Народной Республики под командованием Симона Петлюры и австро-германскими оккупационными частями.

С февраля 1919 года махновцы, армия которых насчитывала к тому времени уже 50 тысяч человек, объединили свои силы с Красной армией в борьбе против белогвардейского генерала Деникина. Однако этот союз оказался временным – для Нестора диктатура коммунистов стояла в одном ряду с любой другой диктатурой. Председатель Реввоенсовета Лев Троцкий объявил Махно вне закона и теперь в списке союзников батьки состоял только атаман Никифор Григорьев. Предводитель гуляйпольских повстанцев нашел в нем единомышленника и образовал объединенную Революционно-повстанческую армию Украины. Самым лютым врагом, идейным и военным противником Нестор считал Деникина, защищавшего интересы его классовых врагов – угнетателей крестьянства.

– Начнет палить, да. Он же гонористый, а если еще и успеет набраться с утра, так точно палить будет. Но я так думаю – мы организуем ему право первого выстрела, пусть потешится. А там уж, как решишь, батько… – Рыжий двухметровый здоровяк залез себе в карман и на громадной ладони возникла жменя патронов.

– У меня есть там один должничок… Вот он маузер Никифора и зарядит.

– Холостые? – Махно взял из рук рыжеволосого великана один из патронов и стал его разглядывать вблизи. – А точно заменят? Он, демон, метко стреляет. Замечено…

– Ну, конечно, Нестор Иваныч! У тебя же есть для этого контрразведка! – Рыжий похлопал себя по груди кулаком, да так, что комната наполнилась глухим звуком. – Я буду рядом. Всё срастётся, не сомневайся, батька!

– Да я ж ничё… – Махно пристально посмотрел снизу вверх на своего громадного начальника корпусной контрразведки Лёву Задова. – А вот пули проверь, Лёвка… Не надобно мне тут жертв напрасных, не надобно…

– Есть, проверить! – Лёва нехотя козырнул и отправился во двор, где пальнул пару раз во влажную после снежной зимы землю. – Холостые! Факт!

Махновцы готовились к встрече с атаманом Никифором Григорьевым, рейды которого по югу и центру Украины наводили ужас на местное население. Хрупкий нейтралитет в отношениях атаманов был нарушен подтвержденными разведкой слухами о мародерстве и расстрелах крестьянского населения григорьевцами. Махно и сам не отличался мягкотелостью, но, когда дело касалось земледельцев – опоры его армии в губерниях центральной Украины, речи о прощении не шло.

Градус противостояния усилился, когда Задов доложил своему командиру о слухах, что бродили в его полках.

– Разве это настоящий батько, коли у него золотого запасу нема? Что ж за атаман такой, ежели войско своё прокормить не может? – агитировал Григорьев, и слова его действительно вносили смуту в стройные ряды батькиной армии.

– А с чего это? Красный комдив Григорьев нежданно-негаданно разбогател? – искренне удивился Махно, когда ему в красках доложили подробности выступлений в массах вечно пьяного Никифора.

Задов тогда достал клочок бумаги, исписанный химическим карандашом, и, чтобы не ошибиться, зачитал:

– Слитков золотых – 124 килограмма, серебра – 238 пудов, монет царской чеканки достоинства разного – больше миллиона штук.

Махно присвистнул и вопросительно посмотрел на своего начальника контрразведки.

– Это где ж красный комдив такой куш ухватил?

– В Одессе, батько… – ответил Задов.

– Прощелыге и пьянице Никифору одесские банкиры денег ссудили? – Махно хитро ухмыльнулся. – Думаю, даже залога не попросили…

– Та никого он не спрашивал, ты ж понимаешь, Нестор Иваныч. Госбанк они взяли. Как французики сбежали, Григорьев в Одессу зашел, ну, и две недели там керував[119]. Из порта эшелонами добро вывозили – интервенты ж эвакуировались со скоростью ветра, и всё оставили. А банкирам тоже досталось, да. И всему их племени люто досталось, хорошо, если в живых оставляли. Ты ж знаешь, как он нашего брата ненавидит.

Махно сел на стул, взял из глиняной миски два грецких ореха и, выругавшись, раздавил их друг о друга:

– Вот этого не люблю. Лёва, ты ж тоже жид?

– Самый шо ни есть. Юзовский. С одиннадцатой линии[120].

– И шо, Лёва, большая семья у тебя? – Махно перебирал орехи, отделяя перепонки от сердцевины.

– Двенадцать нас было сначала. Шесть братьев, шесть сестер. Я седьмой по счету. А чего интересуешься, батько? Ты уже выспрашивал, я всё рассказал, – удивился Лёва.

– Та смотрю на тебя и думаю, ежели бы твоих обидели, ты как, долго бы думал?

– Та не… – Коротко стриженный здоровяк достал револьвер, крутанул его на пальце и продолжил: – Сначала пальну, а потом «руки вверх».

Нестор взял со стола еще пару орехов и с хрустом их раздавил. В этот момент уголки его рта несколько опустились, и появился злобный прищур, будто и не орехи он давит вовсе, а какого-то ненавистного клопа.

– Вот и я смотрю, что паршивец Никифор творит,