Христоверы - Александр Владимирович Чиненков

С помощью колокольчика он вызвал конвойного, который вывел в коридор окончательно павшего духом купца.

7

Сумрачно и тихо в молельном доме хлыстов. Пока сестра была чем-то занята на улице, предоставленная самой себе Евдокия решила посвятить время своей душевной «усладе». Поборов терзавшие ее сомнения, она поставила на стол маленькую иконку с образом Николая Чудотворца и трижды перекрестилась.

– Хосподи, прости и помилуй меня, дуру грешную, неразумную, – шепчет она. – Не по своей воле я ушла в общину христоверов, муж настоял, Хосподи. Но в душе я сохранила веру в тебя, Владыка Небесный! Евстигней привёл меня к хлыстам, а сам на фронт ушёл, там и сгинул. А я… Я, истинно православная христианка, вот здесь и осталась. А куда мне деваться, Хосподи? Родители, как от чумной, шарахаются, на порог не пускают и винят меня в том, будто сестру, Марью, я тоже к хлыстам сманила…

Евдокия смотрит на образ как на живого человека, который внимательно слушает её и всё понимает.

– Хосподи, как быть дальше, не знаю я? – зашептала она, вытирая рукавом увлажнившие глаза слёзы. – Будто в болоте сижу по самое горло и выбраться никак не могу. Старец Андрон такие проповеди вещает, аж заслушаешься, но душа… Как ложусь спать, уснуть долго не могу. Всё о тебе думаю, Хосподи!

Прочитав несколько коротких молитв и облегчив таким образом душу, Евдокия неистово крестится, трижды кланяется иконе и убирает её со стола. Она вздрагивает, увидев сестру Марию, стоявшую у порога и смотрящую на неё полным осуждения взглядом.

– Ты опять за своё, Евдоха? – хмуря лоб, сказала Мария. – То в церковь тайком бегаешь, то в избе иконам молишься? Ты что, разве не знаешь, что с тобой станется, ежели старец или богородица застанут тебя за этим непотребным занятием?

– Ты что это, Маша, подсматривать да подслушивать за мной вздумала? – смущённо пролепетала Евдокия.

– Вот ещё, была нужда великая, – беззлобно огрызнулась Мария. – Поговорить с тобой я зашла, вижу, ты поклоны отвешиваешь. Вот стояла и ждала, когда блажь с тебя схлынет. Намолилась, что ли? А если бы не я, а кто-то другой в горницу заглянул?

Она подошла к смущённой сестре и обняла её.

– Евдоха, выбрось всю дурь из головы, – шепчет Мария, поглаживая плачущую Евдокию по голове. – Ты же христоверка теперь, голубка сизокрылая, али запамятовала?

– Нет, помню я, – всхлипнула Евдокия. – Но и от веры православной отречься сил не нахожу.

– А я как-то пообвыкла и веру новую всем сердцем приняла, – вздохнула Мария.

– Ты приняла, а я вот не могу никак, – шмыгая носом, посетовала Евдокия. – Всё чуждо мне здесь. Гляжу, как другие люди живут, православные, и по жизни той, как очумелая, тоскую.

– Ты что, ошалела, что ль, овечка полоумная? – рассердилась сестра. – Христа православного, видишь ли, забыть она не может? А есть ли он там, на небесах, али нет его, ты задумывалась?

– Есть, я знаю, – ответила Евдокия, отстраняясь от неё.

– И что он там делает? – едко поинтересовалась Мария. – Ежели он есть, то должен не за облачками таиться, а людям подсоблять.

– Не надо, не богохульствуй, сестра, – строго сказала Евдокия. – Место для Хоспода что ни на есть на небесах. Он Бог, Царь Небесный! А Андрон проповедует, что Христос в людей вселяется и живёт среди христоверов. Мыслимо ли такое, Маша?

– И не знаю даже, что сказать тебе, – раздражённо отозвалась сестра. – В кого ты уродилась такая? Всё тебя не туда, куда надо, клонит. Как ты не уразумеешь, что не православная теперь? Хочешь молиться тайком доскам деревянным, молись, я даже на то соглашусь. А вот голову не теряй и веди себя осторожно, сестрица.

– Сегодня день такой, для меня памятный, – уныло вздохнула Евдокия. – Ровно год назад мой Евстигнеюшка с германцами и австрияками воевать ушёл. – Она вытерла платочком выступившие на глаза слёзы. – Ушёл и сгинул… Жив ли он теперь?

– Вот для того и пришла я, чтобы сказать, что жив, – глянув на дверь, перешла на шёпот Мария.

– А ты откель про то знаешь? – удивилась и ужаснулась одновременно Евдокия. – Сорока на хвосте принесла весть эдакую?

– Я тебе ещё давеча сказать собиралась, да не успела, – косясь на дверь, прошептала Мария. – Старец нас ночевать в избу загнал, а вот нынче…

– Да не тяни ты козла за рога, сестрица? – нетерпеливо перебила её Евдокия.

– В избу нашу жандармы не за барином пожаловали и не за кем-то из нас, – шёпотом продолжила Мария. – В самый раз они за Евстигнеем твоим заявились.

– Да будя тебе молоть что ни попадя, – разочарованно поморщилась Евдокия. – Какой сплетник тебе такую чепуху поведал?

– Не жандармы, не думай, – горячо зашептала сестра. – Барин твой мне о том рассказал. Он сам слышал, когда жандармы про Евстигнея старцу вопросы задавали.

– И что делать мне теперь, горемычной? – ужаснулась Евдокия, поверив ей. – Как удостовериться в том, правда весть об Евстигнее или нет?

– А тебе то надо? – хмыкнула Мария. – Ежели не убили на фронте и жив он, то тебе-то какая польза с того?

– Как это какая? Он же муж мой! – возмутилась Евдокия.

– Раз его ищут, знать на каторгу упекут, – рассудила Мария. – И надолго. Такие вот мысли мои. И спроси-ка ты себя, сестрица, а была ли ты замужем за Евстигнеем?

– Уже и сама сомневаюсь в том, – вздохнула Евдокия. – Мы с Евстигнеем в церкви венчаны, потом он меня сюда, к христоверам, привёл. А здесь проповедуют отказ от жизни брачной, Хосподом Богом на небесах благословлённой…

– В том и есть отрада, сестра, – вздохнула Мария. – Андрон, старец наш, чего говорит в проповедях своих? Цель человека состоит в том, чтобы освободить свою душу от власти тела, унять в себе желания и потребности. Добившись полного бесстрастия, «умереть плотью», чтобы «воскреснуть духом»…

* * *

Оказавшись в заточении, Сафронов окончательно пал духом. В отчаянии он метался по камере, мешая сокамернику спать.

– Чего тебе не спится, морда протокольная?

Сафронов остановился и с ненавистью взглянул на соседа.

– А кто ты такой, чтобы задавать мне вопросы? – истерично выкрикнул он. – Я тебя не трогаю, и ты, будь добр, не цепляй меня. Иначе я сам не знаю, что с тобой сделаю!

– Ух ты! Вот это выпад?! – удивился сокамерник. – Да ты что, с ума трёкнулся? Меня, Сеню Кручёного, вся Самара знает, и воры блатные, и товарищи политические, а ты…

– Твоё имя мне ничего не говорит! – оборвал его на полуслове Сафронов. – Если тебя знают все в Самаре, то пусть я буду единственным, кто не знает и знать не желает!

Сокамерник неожиданно