Вольдемар Балязин - Верность и терпение. Исторический роман-хроника о жизни Барклая де Толли

Генерал — начальник Инспекторского департамента — сразу же сказал, что наибольшие трудности возникают не с рекрутами, а с теми помещиками, кои обязаны рекрутов сдавать. И виною тому многие юридические лазейки, оставленные в одиннадцати предшествующих указах о рекрутских наборах с 1715 по 1799 год.

И хотя последний указ запрещает засчитывать рекрутов, сданных на службу ранее, и обязывает сдавать по три души из каждых пятисот, крючкотворцы находят увертки, чтоб оставить мужиков в своих хозяйствах либо на оброке.

— Да и того, что имеем ныне, Михаил Богданович, крайне мало, хотя и пошли на службу сто пятнадцать тысяч человек. И мнится мне, не избежать нам еще одного, а то и двух наборов в самое ближайшее время.

Затем генерал-инспектор стал докладывать, как создаются новые рекрутские депо — учебные пункты, где новобранцы проводят первые полгода службы, привыкая к новой для них жизни, совсем не похожей на ту, что осталась в деревне. Депо, в которых готовились пехотинцы, было уже более тридцати, да кроме того, в каждом полку один из батальонов состоял из рекрутов. Были депо и для артиллеристов, и для кавалеристов.

— Как думаете, князь, — спросил Барклай генерал-инспектора, — что, если сформируем мы из этих рот, эскадронов и батарей резервные дивизии и бригады?

— Сразу не отвечу, Михаил Богданович, но идея, кажется, неплоха. Позвольте подумать и затем доложить, как будем сие осуществлять и в какие сроки.

К этому времени главный военный доктор кончил писать свою латынь и не без гордости протянул исписанные листы министру. Еще бы! Настрочить десятки латинских фраз, не заглянув в словарь, было немалым искусством!

Барклай, посмотрев на доктора, понял, какие чувства обуревают его, и одобрительно улыбнулся, отправив Положение в бювар, где уже лежало письмо Румянцеву.

Достав из кармана старый верный хронометр, доставшийся ему в наследство от принца Ангальта, Михаил Богданович взглянул на циферблат, и оба генерала поняли, что время их истекло, — к тому приучены были все подчиненные нового министра, знающие, что Барклай пунктуален, не терпит суесловия и когда смотрит на часы, то сие означает, что на очереди у него другой посетитель.

Этим другим посетителем стал генерал-лейтенант граф Апраксин, возглавлявший в министерстве комитет, которому надлежало изыскивать способы к искоренению лишней писанины и всемерному упрощению делопроизводства во всех отделах, экспедициях, комитетах и прочих подразделениях Министерства военно-сухопутных сил.

Военное министерство было одним из самых громоздких центральных учреждений России, где служило и наибольшее количество чиновников. Попадая сюда, офицеры и генералы из боевых командиров превращались в заурядных чиновников, тех же столоначальников и канцелярских служителей, секретарей и протоколистов, архивариусов и экзекуторов, только при погонах и эполетах, в аксельбантах и ботфортах.

Что же касается волокиты и бюрократизма, рутины и казнокрадства, то военные ни в чем не уступали своим статским коллегам.

На сей раз Барклая интересовало положение дел в двух самых жульнических экспедициях — провиантской и комиссариатской.

Он уже трижды делал строгие выговоры возглавлявшим их генералам — барону Меллер-Закомельскому и Татищеву, но дело с места не сдвигалось.

Выслушав невнятные объяснения Апраксина и в душе признав, что нет в России Геракла, способного вычистить авгиевы конюшни отечественной бюрократии, он не стал распекать графа, решив сначала как следует обдумать ход дальнейших действий, посоветовавшись прежде с Зевсом российской бюрократии — Михаилом Михайловичем Сперанским.

Барклай холодно попрощался с Апраксиным, и, едва тот вышел, адъютант доложил, что на аудиенцию прибыл князь Волконский.

Барклай тут же пошел навстречу ему, а князь уже неспешно входил в кабинет как свой человек, коему приглашения не требуется.

Волконский был любимцем государя, но Барклай встречал его столь дружелюбно не только поэтому, а прежде всего питая к Петру Михайловичу искреннюю симпатию за его необыкновенное трудолюбие, огромные познания в военном деле и незаурядный ум.

Барклай знал, что этот тридцатитрехлетний генерал-адъютант, Рюрикович по крови, сделал карьеру не только благодаря своему аристократическому происхождению. Князя записали в Преображенский полк в тот самый день, когда и крестили, и, как обычно, дали увольнительный паспорт до окончания курса наук, но уже с четырех лет засадили за книги, и он с удовольствием стал учиться, что случалось не так уж часто.

Обучали его лучшие петербургские учителя, был он умен, прилежен и на шестнадцатом году начал действительную службу, а на восемнадцатом был произведен в подпоручики гвардии. Князь Петр тогда же поехал со своим дядей, генерал-майором Волконским, в Берлин с поздравлением к прусскому королю по случаю очередной свадьбы в его семье.

С тех пор по ведомствам дворцовому и дипломатическому служил он не менее, чем по ведомству военному, что принесло князю массу полезных навыков.

С Павлом, Александром и Аракчеевым познакомился Волконский в тот день, когда приехали они в Зимний дворец, узнав о смерти Екатерины. Павел назначил Волконского полковым адъютантом в Семеновский полк, а шефом полка был цесаревич Александр, и это-то и сблизило их на всю жизнь. А уже с ноября 1797 года, когда шел Петру Михайловичу двадцать второй год, стал он адъютантом цесаревича, закончив павловское царствование полковником и кавалером двух орденов.

В день коронации Александра был князь произведен в генерал-адъютанты и с того дня стал неразлучен с молодым императором, сопровождая его во всех поездках.

Барклай знал, что князь был совершеннейшим антиподом Аракчеева, ненавидел и презирал его, никогда не скрывая своего к нему отношения, и уже за одно это был почитаем многими и при дворе и в армии.

Волконский был одним из шести царедворцев, сопровождавших царя во время его первой поездки за границу — в Мемель, и одним из четверых, с кем Александр уехал осенью 1805 года на театр военных действий в Австрию.

Барклай, как и многие другие, знал, что, оказавшись в деле при Аустерлице, князь Петр показал себя так, как мало кому из строевых офицеров довелось проявить себя в тот злополучный день. На глазах у Кутузова он собрал отступавшую русскую бригаду под знамя Фанагорийского полка, которое сам высоко держал в руках, и трижды водил бригаду в штыки против корпуса маршала Сульта.

Знал Барклай и то, что Кутузов, представляя царю Волконского к награждению Георгием 3-й степени, сказал: «В Аустерлицком сражении князь Волконский оказал такие достоинства, кои при несчастий более видны, нежели при счастливом сражении. И те достоинства суть благоразумие и хладнокровие».

В июне 1807 года Волконский сопровождал царя в Тильзит, а через год — в Эрфурт.

Однако далее ни Барклай, ни другие генералы ничего не знали о Волконском, ибо государь оставил его при Наполеоне, и, по слухам, французский император был очарован князем не менее, чем здесь, в России, был им пленен император всероссийский.

Петр Михайлович только что вернулся из долгой своей поездки, где он тщательнейшим образом изучал французскую армию и военную систему Наполеона в целом. Особенно же скрупулезно исследовал он структуру и взаимодействие военно-административных органов Франции, вспомогательные органы высшего военного управления и то, как действуют Генеральный штаб и Императорская квартира и в совокупности, и порознь.

По приезде в Петербург написал он обо всем подробнейший доклад государю, а теперь приехал к военному министру, чтобы о том же рассказать и ему, да только не столь официально.

После недавнего возвращения Волконского из Парижа Барклай встретился с ним лишь однажды. Случилось это на одном из балов, куда военный министр и генерал-адъютант обязаны были явиться по долгу службы, но на балу столь многозначительный разговор состояться не мог. И вот теперь Волконский, немного удивляя хозяина кабинета, отправился не к письменному столу, а к небольшому круглому столику, стоявшему в углу кабинета, и занял одно из двух удобных кресел, предназначенных для ведения беседы спокойной и длительной.

— Если позволите, Михаил Богданович, я стану говорить с вами о трех необычайно важных предметах, из которых каждый сам по себе представляет огромную по значимости проблему, а все они в совокупности, дополняя друг друга, являются не менее чем строками из Книги Судеб, начертанными Провидением для Франции и России.

«Недурное начало, — подумал Барклай, — во всяком случае, ко многому обязывающее». И, поудобнее устроившись в кресле, сказал:

— Буду весьма вам обязан, князь, за все, о чем сочтете необходимым поделиться со мною.