Вольдемар Балязин - Верность и терпение. Исторический роман-хроника о жизни Барклая де Толли

Основные контингенты дислоцировались в Петербурге, в Финляндии, на Кавказе и в бассейнах Дуная и Прута — в Молдавии и Валахии. Такое их размещение было прямым следствием войн, которые вела Россия накануне со Швецией, Турцией и Персией.

С Персией война шла уже шестой год. Под началом генерала от кавалерии Александра Петровича Тормасова, главнокомандующего в Грузии и на Кавказской линии, находилось около 30 тысяч человек.

На Дунае и Пруте значительно большими силами командовал Багратион. В феврале его сменил Николай Михайлович Каменский, возглавив самую большую из русских армий — восьмидесятитысячную Дунайскую.

Немалые силы размещались и в Финляндии, а также в многочисленных гарнизонах по всей России.

Все это невообразимое распыление сил оставляло без прикрытия западную границу России, где в скором времени должны были появиться корпуса большой армии Наполеона.

Самым неотложным делом и наиболее радикальным средством защиты от их вторжения Барклай считал заключение мира со всеми странами, находившимися в войне с Россией, и спешную передислокацию войск на линию Вильно — Пинск.

Ключевой фигурой в этом чрезвычайно сложном и довольно деликатном вопросе, как и во всяком другом, связанном с дипломатией и внешней политикой, был канцлер Николай Петрович Румянцев, не только ведавший сношениями с державами иностранными, но и председательствовавший в Государственном совете.

Барклай знал, что хотя Румянцев и слывет франкофилом, но прежде всего он почитался истинным отчизнолюбцем.

Доводилось Михаилу Богдановичу как-то услышать, что граф Николай Петрович очень хотел удревнить свой род и, изрядно преуспев в занятиях российской историей, показывал себя дворянином с четырнадцатого века, хотя только дед его — Александр Иванович, солдат-преображенец, а потом денщик Петра Великого — и был тем человеком, из-за которого фамилия Румянцевых стала знаменитой. В частности, и из-за этого тоже упорно стремился он зарекомендовать себя старым русским патриотом.

Приехав на следующее утро в министерство, когда не было еще шести часов, сел Михаил Богданович за письмо к Румянцеву, которое обдумывал уже довольно долгое время.

«Милостивый государь мой, граф Николай Петрович!» — вывел он старательно и затем легко написал несколько обязательных в таких случаях фраз, в которых говорил о служебном долге Румянцева перед Отечеством и своих собственных перед ним же обязанностях в отвращении нависшей над Россией угрозы.

Затем Барклай написал, что в прежние кампании русская армия, поддерживаемая сильными союзниками, вступала в брань, увенчанная лаврами побед. И войну она вела далеко от своих границ, в глубине союзных нам территорий.

«Ныне Франция, деспотически владычествуя над важною частью Европы, прилегает к пределам тех провинций, на верность коих мы полагаться не можем. Вместо сильных и мужественных войск полки наши составлены большею частью из солдат неопытных и к тягостям войны не приобвыкших.

Продолжительная нынешняя война с Портою Оттоманскою затмевает в них наследственные геройские добродетели, дух национальный от бремени у сильной и бесполезной войны, как и силы физики, начинает ослабевать.

К сим обстоятельствам прибавить еще должно недостаточную защиту обширных пределов наших, скудость в запасах нужнейших к продовольствию предметов, недостаток в крепостных орудиях, снарядах, порохе и прочем и, наконец, истощенные источники денег в казне.

Сообразив все сие, ваше сиятельство, без сомнения, согласитесь со мною в необходимости прекратить в наискорейшем времени настоящую с Портою Оттоманскою войну.

Неминуемый сей жребий предусмотреть можно из настоящего положения раздробленных и рассеянных военных и политических наших сил.

Я не осмелился бы ваше сиятельство сим беспокоить, если бы не предвидел неизбежную войну, следствие коей тем может быть для нас пагубнее, что в настоящее положение наших финансов не в силах содействовать пожертвованием достаточной суммы, дабы быстрыми и решительными мерами привести в устройство стесненные недостатками военные силы и тем утвердить безопасность нашей империи.

Примите, милостивый государь, при сем уверение чувствования совершенного моего к вам почтения».

Окончив письмо и положив его в бювар, где отлеживались некоторое время наиболее важные бумаги, пока не принимал он окончательного по ним решения, Барклай спросил, здесь ли начальник медицинской экспедиции Военного департамента и начальник Инспекторского департамента.

Было уже семь часов, и именно в это время Барклай начинал прием докладов от начальников департаментов своего министерства и других крупных военных чиновников.

Оба генерала были здесь, и Михаил Богданович начал беседу с ними с выяснения того, как быть с набором рекрутов, что сделать, чтоб избежать изъянов при освидетельствовании новобранцев.

Дело было в том, что совсем недавно Александр, зайдя в рекрутское депо, обнаружил в партии молодых солдат старого и слабого мужичонку Осипа Смолина, которого прислал из Ямполя майор 32-го егерского полка Рихтер. Государь удивился, что столь непрочный к службе воитель оказался не где-нибудь, а в егерской команде, и велел подвергнуть Рихтера за столь нерадивое отношение к службе штрафу.

Барклай был государем поставлен о том в известность и не ограничился взысканием с Рихтера проторей, а поставил это дело должным образом и представил Государственному совету доклад, после чего последовал царский указ о наказании гражданских, военных и медицинских чиновников штрафом в пятьсот рублей за прием на службу непригодных к строю рекрутов.

Однако же, как оказалось, проявил Михаил Богданович излишнее рвение, потому что чиновники, испугавшись штрафа, стали усердствовать сверх меры, признавая годными лишь каждого второго рекрута.

Тогда пришлось впервые в истории русской армии составить строгий перечень болезней, при обнаружении коих новобранец признавался непригодным. Здесь, правда, господа офицеры из Инспекторского департамента, производившие рекрутские наборы, и из медицинской экспедиции, обследовавшей отбираемых, ударились в другую крайность, снизив требования до предела.

Барклаю показывали предварительные разработки «Положения о назначении нижних воинских чинов в неспособные», и он велел еще над ними поработать, разделив рекрутов на «совершенно неспособных, сиречь негодных ни к какой службе» и на «полунеспособных», то есть пригодных к службе в тыловых гарнизонах, инвалидных ротах, в обозах и лазаретах.

Теперь вот начальник Медицинского департамента, маленький, сухонький генерал Шмидт, молча положил перед министром новый вариант Положения, ожидая вопросов и возражений. Совершенно неспособными признавались рекруты, страдающие одной из сорока четырех болезней — от дряхлости и совершеннейшей глупости, паралича и эпилепсии до совершеннейшего недержания мочи и запущенного сифилиса.

Непригодными считались тяжелые астматики, чахоточные, слепые и горбатые.

А вот полунеспособными, но пригодными к нестроевой службе признавались недужные по списку из сорока болезней. И здесь были и страдающие частными параличами — век, губы, горла; имеющие «невеликий зоб» и «невеликий горб», и обладатели «заячьей губы», и те, у кого не хватало сряду пяти передних зубов на одной челюсти, и хромые, и беспалые — правда, нужно было иметь не менее трех пальцев на руке, и те, кто от природы «совершенно лишен был детородного уда».

И, читая этот длиннейший перечень скорбей и хворей, вспоминал Барклай и лазарет под Очаковом, и госпитали по всем градам и весям, в коих спасались из последних сил от смерти вчерашние чудо-богатыри, превращенные молохом войны в ослепших, оглохших, безногих и безруких калек, ставших в одночасье увечными и убогими, чьим уделом отныне становилась либо богадельня, либо церковная паперть.

Читая с карандашом в руках список недугов, Барклай не всегда понимал, о какой именно болезни вдет речь, и, помечая неясные ему сочетания слов, тут же спрашивал о том начальника медицинской экспедиции. Старичок бойко отвечал на латыни, иногда помогая министру и немецким истолкованием ученых терминов.

Закончив чтение, Михаил Богданович попросил доктора проставить повсюду, где в том выявилась необходимость, латинские аналоги, чтобы у врачей в приемных комиссиях не было неясностей, приводящих к разночтениям и непониманию.

Доктор взял проект готовящегося документа и быстро стал вписывать на полях латинские фразы, а Барклай стал выяснять с другим генералом положение дел по последнему рекрутскому набору.

Генерал — начальник Инспекторского департамента — сразу же сказал, что наибольшие трудности возникают не с рекрутами, а с теми помещиками, кои обязаны рекрутов сдавать. И виною тому многие юридические лазейки, оставленные в одиннадцати предшествующих указах о рекрутских наборах с 1715 по 1799 год.