Даурия - Константин Федорович Седых
Едва Роман очутился на улице, как праздничное настроение захватило его. Захотелось ему скакать на коне в снежную светлую даль, громко и упоенно петь. Он ударил Гнедого нагайкой и понесся в галоп по улице, крикнув Данилке:
– Не отставай!
Проскакав по улице из края в край, они заехали на обратном пути к Семену Забережному. Туда же скоро стали съезжаться все, кто решил на этот раз бороться с верховскими за приз. Собрались все четырнадцать человек. У Герасима оказалась с собой бутылка водки. Он попросил у Семена стаканчик и стал всех угощать. Едва была опорожнена бутылка, как с улицы донеслись голоса ребятишек:
– Поехали!.. Поехали!..
Все заторопились из избы. Каждый знал, что атаман со свитой наконец отправился к городку. Оживленно переговариваясь, быстро отвязывали коней и вскакивали в седла.
Только выехали из ограды и построились по трое в ряд, как Семен, поднявшись на седле, предложил:
– Споем, что ли? Пусть богачи узнают, что мы не хуже их петь умеем. – И он затянул сильным, немного хриплым голосом:
Из-за лесу, лесу копий и мечей
Едет сотня казаков-усачей…
И все остальные подхватили:
Впереди их есаул молодой
Ведет сотню удалую за собой…
На въезде в проулок, ведущий к Драгоценке, встретились с верховскими. Их было человек тридцать. Ехали они двумя группами. Впереди одной был Платон Волокитин в косматой черной папахе. И тем и другим хотелось первыми попасть в проулок. Не желая уступать друг другу, они резанули коней нагайками и понеслись наметом, ломая строй. Первой влетела в проулок группа Платона. Повернувшись в седле, он крикнул низовским:
– Жидки ваши коняги! За нашими им не угнаться!
– Посмотрим! – запальчиво ответил ему Семен, сдерживая коня.
В это время хотел проскользнуть в проулок Алешка Чепалов со своими, но Семен осадил его, рявкнув во все горло:
– Не лезь, вошь, вперед таракана! – и замахнулся нагайкой.
Алешка посторонился.
У городка подъезжавших казаков встречал Каргин, здоровался, скаля зубы в усмешке:
– Здорово, орлы!
– Здравия желаем! – охотно отвечали ему.
В воротах городка и на зубчатых стенах уже толпились, запасаясь снежками, ребятишки, парни и даже девки. Роман взглянул туда и невольно вздрогнул. Он увидел там Дашутку. Она стояла на стене с глыбой снега в руках и что-то кричала толпившимся внизу девкам и молодухам, на щеках ее играл яркий, горячий румянец. «Везде успеет!» – с беспричинным раздражением подумал про нее Роман и в то же время почувствовал, что сегодняшнее состязание приобрело для него особую волнующую остроту. Нужно было постараться не ударить лицом в грязь.
Из поселка торопливо бежали и ехали опоздавшие. Никула Лопатин, яростно настегивая пегую кобыленку, вез в санях кучу подгулявших баб и все время кричал:
– Посторонись, народ! Старух на свалку везу.
А какая-то баба, обняв его за ноги, пела:
Нынче новые права —
Бородатых на дрова,
С молодыми будем пить
И в обнимочку ходить.
Шестью группами выстроились нападающие. От каждой улицы было по группе, а от Царской две. Казаки поглубже нахлобучивали папахи, обматывали лица шарфами, чтобы хоть сколько-нибудь уберечь себя от снежков. Зрители отхлынули назад, раздвинулись вправо и влево. Горяча коня, Каргин выехал вперед, окликнул защитников городка:
– Эй, в городе! Готовы?
– Готовы! – разом отозвались оттуда десятки голосов.
Каргин отъехал в сторону, на бугор. Роман видел, как Петрован Тонких подал Каргину дробовик. Каргин трижды махнул им над головой, призывая к вниманию. Роман потуже натянул рукавицы, подобрал поводья. Каргин поднял дробовик кверху. Раскатисто бухнул выстрел.
Свистя и гикая, казаки поскакали к городку. Из-под конских копыт полетели комья снега, глухо загудела мерзлая земля. Рядом с Романом очутился Семен Забережный. Он крикнул Роману:
– Платона берегись! – и обогнал его, жестоко нахлестывая коня.
Первым у ворот городка очутился брат Елисея Каргина – Митька, и его же первого вышибли из седла удачно сброшенной со стены глыбой. Потеряв всадника, конь его, лягаясь задними ногами, помчался в поселок. Следом за Митькой к городку подлетел низко пригнувшийся к луке седла Платон. Его осыпали тучей снежков. В одно мгновение стал он белым с головы до пяток, но по-прежнему настойчиво пробивался вперед. «Прорвется, однако, черт», – с завистью подумал про него Роман и тут же невольно рассмеялся. Кто-то так ловко смазал Платонова коня глыбой в морду, что конь встал на дыбы и круто повернул назад, не слушая поводьев. Тщетны были попытки и других, оказавшихся впереди Романа казаков. Они отпрянули назад, грозя кулаками весело хохотавшим защитникам. Громче всех смеялась Дашутка в полушалке, осыпанном алмазною снежной пылью.
– Держись! – крикнул тогда, не помня себя, Роман и пустил Гнедого прямо в проход, где на стене стояла Дашутка. Навстречу ему полетели тяжелые заледеневшие снежки, нанося чувствительные удары сквозь папаху и полушубок. Но он не обращал на них внимания и старался, низко пригнувшись, укрыть только лицо. Гнедой вел пока себя на славу. Он послушно несся вперед, сердито всхрапывая от каждого попадавшего в него снежка. Стоявшие в проходе парни, запустив в Романа комьями снега, поспешили посторониться, боясь попасть под копыта Гнедого.
– Ага, струсили! – злорадно вскричал Роман, и в это же мгновенье ему показалось, что на него свалилась целая гора. Это скатила на него большую глыбу какая-то расторопная молодуха. Глухо вскрикнув от боли, помчался он дальше:
– Врешь, не сшибешь!
Новая глыба, угодившая ему прямо в спину, заставила его замолчать. Он пошатнулся в седле. В ушах зазвучал долгий тягучий звон, глаза застлало розовым дымом. Но, через силу тряхнув головой, он выпрямился, гикнул на Гнедого и полетел по проходу, крутя над головой нагайкой.
– Прорвался!.. Прорвался!.. – донеслись до него как из-под земли голоса, и они заставили его забыть про боль и звон в ушах.
По-прежнему крепко били его со всех сторон снежки, но он понял, что теперь доберется до флага.
Внутрь городка прорвался не один Роман. По другому проходу летели к флагу Платон и Алешка. Однако Роман оказался у флага первым. Отбиваясь нагайкой
