Ричард Львиное Сердце - Ирина Александровна Измайлова

день после своего прибытия под стены Птолемиады он тоже подхватил проклятую лихорадку! Сильный организм, а ещё более несокрушимая воля и упрямство английского короля помогали ему держаться на ногах, не сдаваясь мучительной слабости и даже жестоким приступам, от которых возникала боль во всех суставах, а всё тело сводила судорога. В такие часы пот ручьями тёк по лицу Ричарда, оно делалось серым, как плохая бумага, а губы кривились и дёргались. Но он крепился, не позволяя себе слечь в постель — это могло внести уныние в сердца воинов, которые в него так верили. А ведь назревал решающий штурм города! Век в этом лагере только и ждали приезда двух могучих королей и их армий...

Думая об этом, Львиное Сердце в который раз упрекал себя за ссору с Филиппом-Августом. Разве они приехали сюда ссориться? Разве дело, ради которого было уже положено столько жизней, не было выше и важнее гордости, славы, даже любви?.. Он безумно любил Беренгарию, и теперь, когда они наконец соединились перед алтарём, он любил её ещё сильнее. Но разве нельзя было рассказать всё французскому королю ещё прежде, не обманывать его, не оскорблять его сестры? В конце концов ради похода на Иерусалим можно было и отсрочить свадьбу. Беренгария поняла бы, она бы его ждала... Разве могут два великих короля сводить свои личные счёты, когда торжество или посрамление великого дела крестоносцев, спасение их восточных владений и самого Гроба Господня зависит сейчас от них?! Господь поругаем не бывает, но надругательство над святынями лежит позором на всех христианах и более всего на тех, кто в силах ему воспрепятствовать.

Ричард принял свою болезнь как наказание за чрезмерную гордыню и своеволие. И решился сделать первый шаг к примирению с Филиппом. Он спросил совета у Элеоноры, которая ещё ни разу не посоветовала ему дурного, и она сказала, что такой поступок будет достоин рыцаря.

— Тогда, чтобы не уронить себя, я приглашу Филиппа-Августа в наш лагерь и в мой шатёр! — заключил король.

— А вот пригласить-то его ты и не сможешь! — возразила Элеонора. — Тебе недосуг узнавать все новости, а надо бы... Король франков вот уже четвёртый день не встаёт с постели. У него тоже лихорадка, и либо его сильнее скрутило, либо он сам слабее тебя. Так что идти к нему придётся тебе!

Это известие окончательно решило дело. Львиное Сердце, жестоко давивший любую слабость в себе, обычно проявлял снисходительность к чужой слабости, если то была не слабость духа, проявленная в бою. Он отправился в лагерь Филиппа сразу после разговора с матерью. Впрочем, Элеонора, пользуясь некоторым родством с французским королевским домом, пошла с ним вместе.

Таким образом, явившись в шатёр своего монарха, граф Шато-Крайон и его молочный брат Эдгар Лионский (он же лионский кузнец Эдгар), застали там Филиппа-Августа, короля Ричарда, королеву Элеонору, нескольких рыцарей, приглашённых для участия в совещании, а среди них графа Анри Шампанского и доброго друга Эдгара сира Седрика Сеймура. Старого рыцаря позвала английская королева, которая во всё время их путешествия любила беседовать с ним, а по приезде в долину Птолемиады посоветовала сыну поставить Седого Волка во главе охраны английского лагеря.

Впервые молочные братья смогли увидеть двух королей вместе и сравнить их облик. И первое, что поразило их — монархи казались людьми одних лет, хотя на самом деле Филипп был восемью годами моложе Ричарда. Но на лице Ричарда Львиное Сердце годы оставили лишь тонкие росчерки морщин. В тридцать три года вокруг его глаз, на лбу и в уголках губ этих морщин было, быть может, больше, чем у иных его ровесников. При этом морщины ничуть не старили лицо короля — полное жизни, любопытства, воли оно казалось молодым, и даже сейчас, когда болезнь оставила на нём следы усталости, королю нельзя было дать его лет. Вернее, никто обычно просто не задумывался о его возрасте. Лицо Филиппа, напротив, выглядело достаточно гладким и ухоженным, морщин на нём почти не было. Однако в этом лице успела появиться некая тяжесть, которая обычно возникает, когда теряется свежесть и непосредственность ощущений, и человек начинает взвешивать свои мысли, слова и побуждения.

Филипп в этот день чувствовал себя лучше, чем накануне, и потому, узнав о приходе своего царственного вассала, довольно легко покинул постель и встретил Ричарда, сидя в удобном кресле. На нём поверх полотняной рубахи была надета ещё одна стёганая боевая[37], надета только для тепла, в стремлении унять лёгкую дрожь лихорадки, однако со стороны это выглядело так, словно король только что снял кольчугу или собирался её надеть. Кроме того, на плечи Филипп-Август набросил длинный, красиво расшитый золотом плащ, который, вместе с высокими кожаными сапогами, на которых поблёскивали золочёные бляшки, и золотым тонким венцом придавал монарху действительно царственный вид. Венец с мелкими рубинами и опалами очень шёл к бледному лицу короля, обрамлённому длинными, до плеч волосами, такими же светло-каштановыми, как у его сестры Алисы, но совсем не вьющимися. Он очень коротко подстригал бороду, так что она почти не оттеняла, а лишь тонкой рамкой обводила подбородок, подчёркивая его жёсткую мужественную линию и твёрдость рта, неожиданную при общей мягкости лица.

Ричард пришёл к сюзерену в своей боевой кольчуге до колен, правда, без кольчужных чулок и без наколенников, но с мечом у пояса, что в условиях военного лагеря не могло быть воспринято как угроза или неучтивость. Тем не менее, на голову король Англии тоже надел не шлем, а царский венец — тонкий золотой обруч, украшенный с четырёх сторон зубцами трилистника, в которые были вправлены лиловые аметисты. Этот венец удерживал буйство его густых и пышных волос, русых, волнистых и мягких, как у женщины. Они были подстрижены «под шлем» и не падали на плечи, а шапкой вставали вокруг головы.

— А вот и наши близнецы пожаловали! — воскликнул Филипп-Август, увидав молодых рыцарей, вошедших в его шатёр и склонившихся в знак приветствия, тем более, что возле порога полог был для них низковат. — Ну до чего похожи, а! Когда стоят рядом, разница видна, а порознь легко спутаешь. Ну, граф, и вы, любезный Эдгар Лионский, готовы ли вы вновь показать, что не страшитесь подвигов во