Василий Ян - К «последнему морю»

Император поправил щипчиками фитиль масляной лампы.

Дверь приоткрылась. Вошел и остановился камергер Иоахим, в бархатном малиновом камзоле, с тонкой золотой цепью на шее… Поглаживая аккуратно подстриженную лопаточкой седую бороду, он выждал, пока за ним не проскользнул человек в длинной черной монашеской рясе и стал, подняв глаза к потолку, торопливо читать молитву, совершая крестное знамение.

– Подойди сюда! – сказал император. Он наклонился вперед, подпирая рукой подбородок, и пытливо всматривался в подходившего монаха, желая угадать, насколько тот заслуживает доверия.

– Ваше величество! – сказал почтительным, бархатным голосом камергер, соединив ноги в красных башмаках с серебряными пряжками. – Я позволил себе побеспокоить вас, так как гонец клянется именем Всевышнего, что он прибыл из грозного татарского стана и привез важные известия.

Фридрих, пораженный, откинулся назад на спинку кресла и острым взглядом пронизывал монаха.

– Здравствуй, брат во Христе!

– Да сохранит Господь Бог на многие годы нашего мудрого императора Фридриха! – ответил монах и поклонился в пояс, показав давно не бритую на макушке тонзуру[66].

– Кто ты? Как тебя зовут? Откуда прибыл? Говори, ничего не утаивая, как на исповеди.

Монах стоял спокойно. Его лицо загорело до черноты. Взлохмаченные волосы и полуседая неряшливая борода. На груди на медной цепочке большой крест из пальмового дерева. Его длинная одежда выцвела от солнца и дождей. Босые ноги в стоптанных и перевязанных бечевой сандалиях, рукава в отрепьях и истощенное лицо говорили о долгих скитаниях, но глаза оставались живыми и горели лихорадочным огнем.

– Мое имя – брат Иаков, родом я из Болоньи. Раб Божий из ордена тамплиеров. Ходил по бесконечным дорогам Вселенной, когда близ Спалато…

– Спалато?! – воскликнул удивленный император. – Продолжай дальше!

– Да, наш великий государь! Близ Спалато я был схвачен передовым отрядом татарских всадников. Один из них хотел меня заколоть, но я показал на этот крест на груди, на мои длинные волосы, выбритую макушку, и тогда другой татарин оградил меня и спас от гибели. После чего, захлестнув арканом, они поволокли меня в свой лагерь…

– Татарский лагерь?

– Да, великий государь!.. – Монах зашатался и ухватился за край стола. – Прости меня за слабость! Я от голода потерял последние силы.

Император ударил палочкой в висевший рядом на подставке бронзовый арабский щит. Раздался мелодичный звон. В дверях показался слуга-араб.

– Принеси кувшин крепкого вина, хлеба, апельсины и кусок сыру!

– Разреши, я сяду на пол? – сказал монах и опустился на пятки на ковер.

– Сейчас вино тебя подкрепит. А пока, брат Иаков, продолжай рассказывать, что испытал и увидел.

– Этот крест Господень оградил тебя! – многозначительно сказал камергер.

– По приказу своего великого хана татары очень уважают христианских священнослужителей и монахов, щадят их и не убивают.

Монах, видя, что его рассказ уже заинтересовал императора, с наслаждением причмокивая, стал пить небольшими глотками из серебряной кружки принесенное слугой вино и продолжал, растягивая свой рассказ:

– Я был доставлен в лагерь главного татарского императора…

– Император только один: августейший римский император! – поправил камергер.

– Прошу простить меня, скитальца-невежду! Но я имел в виду главного татарского владыку Бату-хана, облеченного необычайной безграничной властью над всеми.

– И ты его видел? – спросил Фридрих.

– Не только видел, но едва спасся из его лап.

– Как же это произошло? – Император сделал знак камергеру, и тот подлил монаху еще вина.

– Татары приволокли меня к берегу моря, где на бугре, на коврах, сидели главные татарские военачальники. Посреди них – сам Бату-хан, перед которым приходящие падали на брюхо.

– Какой он с виду?

– Еще молодой, сухощавый, загорелый, среднего роста, глаза раскосые, черные длинные перья на шлеме. Когда смеется, то показывает зубы, как у волка, острые и белые. А взглядом так и буравит каждого насквозь… Рядом с его шатром – я так и обомлел, даже руки похолодели, – несколько деревьев срублены в рост человека и наверху заострены, как копья. Если кто рассердит хана, его сажают на такой кол.

– И при тебе сажали?

– Нет, государь, Господь избавил меня от такого ужасного зрелища. Вместе со мной татарские всадники привели несколько славянских горцев.

– Пленных?

– Да, государь. Это смелые славяне. Живут на самых высоких горах. Своим сопротивлением они доставили татарам много затруднений, поэтому нескольких пленных притащили к самому Бату-хану. И он захотел посмотреть, что за удальцы такие славяне? Он сам их расспрашивал и предложил поступить в его войско. А те, израненные, избитые, в окровавленных повязках, ничуть не испугались и говорят: «Отпусти нас домой, к нашим женам и детям. А с вами, татарами, нам не по пути». Бату-хан их похвалил и каждому приказал нацепить на шею медальку, – называется «пайцза», – с его именем. Каждый, у кого такая медалька, большой человек и может через все войско татарское пройти свободно, и никто не посмеет его тронуть… Но немедленно вслед за этим он же приказал их казнить…

– И ты тоже получил медальку? – спросил, грозно сдвинув брови, император.

– Нет, ваше величество! Со мной было иначе…

Камергер еще подлил вина, а монах, очищая от кожуры апельсин, продолжал:

– Переводчиком у татар был пожилой человек, одетый как мусульманские священники-муллы, в полосатой рясе, с белым полотенцем, накрученным на голову. У него была длинная рыжая полуседая борода. Он так хорошо объяснялся со славянами, что они даже позвали его к себе быть у них священником. Но рыжий переводчик засмеялся и сказал, что он доволен своей службой у татар и ничего лучшего ему не надобно.

– С длинной рыжей бородой? – задумчиво сказал Фридрих. – Каких он примерно лет?

– Думаю, ему лет шестьдесят, если не больше… Он меня повел в свою палатку…

– И стал тебя допрашивать? Сколько у меня войска? И ты ему рассказал? – Император вскочил в гневе.

– Ваше величество! Я ему ничего не сказал, клянусь Святой Девой! Да ничего такого он меня и не спрашивал, а говорили мы совсем о другом…

– Ведь если ты наговорил ему лишнего, то я должен тоже тебя казнить. Ведь это придаст татарам смелости ворваться в Италию!

– Не дай Господи! Но позвольте, ваше величество, сказать то, ради чего и как я к вам приехал.

Фридрих успокоился, опустился в кресло и снова стал пытливо всматриваться в лицо монаха, которому, видимо, очень нравилось сидеть на ковре в роскошной вилле самого императора, пить великолепное вино и есть апельсины и виноград.

– Я перейду теперь к самому важному. Этот переводчик, – его зовут Дуда, – привел меня к своей палатке…

– Дуда?! – воскликнул император. – Высокий, тощий, с рыжей бородой?

– Верно, верно, ваше величество!

– Говори скорее дальше. Ведь минуло столько лет, а он все еще жив, пройдя через необычайные потрясения и страдания!

Монах продолжал:

– Переводчик Дуда усадил меня на овчину и сказал: «Я тебя выведу невредимым из татарского лагеря, но за это можешь ты исполнить мою просьбу?» – «Охотно!» – ответил я… «Если ты хочешь заработать большую награду, то отправляйся немедленно в Тригестум, оттуда в Венецию, а затем проберись на остров Сицилию, где явишься к августейшему императору Фридриху. Постарайся передать ему лично, из рук в руки, это письмо. А я на дорогу дам тебе горсть серебряных монет…»

– Да где же письмо?! – воскликнул император. – Что же ты не отдал его сразу? Болтливый дьявол!

Монах вскочил, полез рукой в складки своей просторной одежды и стал рыться сперва в правом, потом в левом кармане, затем, вытаращив испуганно глаза, снова продолжал шарить дрожащими руками.

– Оно было, клянусь спасением души! Куда же оно девалось? Слава Всемогущему, вспомнил. Я его спрятал в тряпке, которой подпоясаны мои штаны!.. – И монах вытащил и подал на широкой грязной ладони горсть больших грецких орехов.

– Ты что, издеваться надо мной вздумал? Какое же это письмо!

– Вскройте, ваше величество, осторожно орехи, и в них вы найдете несколько листочков. Сам переводчик Дуда свернул их в комочки, затолкал в скорлупу и каждый орех склеил еловой смолой.

Император осторожно коснулся орехов холеными пальцами, сверкнувшими голубыми искрами алмазов. Осмотрел со всех сторон, взял со стола маленький кинжал и расщепил им орехи. Внутри каждого действительно были бумажные комочки. Император осторожно разгладил их на коленях, положил на стол и погрузился в чтение.

«Что это? – думал он. – Арабское письмо?» Он стал читать дальше и убедился, что это были – Санта Мария! – латинские слова, написанные арабскими буквами. Император стал переписывать латинскими буквами загадочное письмо, и тогда он его понял…