Алексей Разин - Изяслав

Святослав и Всеволод изъявили своё согласие, и точный, неторопливый боярин своею рукою против имени князя Ростислава написал: по приговору князей Изяслава, Святослава и Всеволода - изгой.

- Ну, а теперь как с сыном покойного князя смоленского Вячеслава Ярославича, Борисом? - продолжал невозмутимый боярин. - Отец его князем был наравне с другими братьями, от отца Ярослава получил волость.

Князья переглянулись и задумались. Каждый стоял за себя и за своих детей; каждому хотелось, чтобы наследников, кроме его сыновей, было как можно меньше, но в то же время всякий мог бояться, что он умрёт, не дождавшись своей очереди быть киевским князем, и на такой случай надо было позаботиться об участи детей.

- И с этим вопросом не в первый раз пристаёт ко мне мой старый друг, боярин Тукы, - продолжал князь Изяслав. - Он всё хочет, чтобы было ясно поставлено и укреплено. А по-моему, это один пустой разговор. Когда ещё дойдёт очередь до Бориса? И прежде всего я, слава Создателю, жив. После меня черёд брату Святославу, там пойдёт Всеволод. Если его переживёт мой старший сын Мстислав, то его будет очередь; после его смерти старшим останется Глеб Святославич; после него мой Ярополк, за ним Роман Святославич, за ним Давид Святославич, потом опять мой сын Ростислав, дальше пойдёт Василий Мономах, Владимир Всеволодович, а там уж Борис Вячеславич, если за ним признать право на киевский стол. Так, мне кажется, не рано ли об этом рассуждать?

- Нимало не рано, - возразил неумолимый Тукы. - У меня в списке ещё два таких же князя, сыновья покойного князя смоленского Игоря Ярославича, Давид и Даниил. Они растут у нас в Киеве, князь Изяслав их кормит и поит. Подрастут, спросят или отцовских волостей, или чего-нибудь да спросят. Человек так уж устроен, что он чего-нибудь себе спрашивает...

Святослав Черниговский стал говорить, что сироты - такие же князья и несправедливо было бы отнимать у них отцовское наследие. Но киевский Изяслав заспорил против наследия, против отчины:

- Пойми ты, брат, что наследие, отчина, волость у нас одна - Русская земля, а в ней стольный град Киев, а всё остальное даётся князьям только на прокорм, а то как? Ты живёшь в Чернигове, в управление дано тебе и Белоозеро, и Тмутаракань, и Муром в трёх разных концах земли. Всеволод сидит здесь, рядом, в Переяславле, а ему дано и Поволжье, и Суздаль, и Ростов, стало быть, с тобой чересполосно, так что цельной земли какому-нибудь одному князю никак не выкроить. А из-за чего так устроено? Чтобы никто не думал, будто что-нибудь есть моё, или твоё, или его, а всё это одно, цельное, наше.

- Ну, это очень уж невыгодно, - заметил Всеволод, - и если так, то наше положение не лучше какого-нибудь князя Ростислава, не лучше какого-нибудь боярина, который заселил покупными невольниками жалованный князем кусок земли, поставил хоромы и твёрдо знает, что это его собственные, на веки вечные, что и сын его будет тут жить спокойно, и внуку достанется, и правнуку. А у меня-то, у русского князя, что есть?

- А во-первых, вся Русская земля вместе с тем боярином, которому живётся так спокойно, - возразил Изяслав, - а во-вторых, кто же князю мешает заселить хороший клок земли холопами? Земли у нас довольно, слава Богу!

- Спасибо, братец! - отвечал Святослав. - Заселит мой сын землю в Ростовской волости, а потом судьба посадит его в Киев, так всё и пропало? Холопы разбегутся, земля разделанная заглохнет, хоромы запустеют, весь труд и все издержки пропадут...

- Я, брат Святослав, и не думаю, - сказал Изяслав, - чтобы у русского князя было очень спокойное и привольное житье, и никогда этого не скажу. Вот как Бог меня приберёт, посидишь в Киеве, так и увидишь, что боярину много спокойнее живётся...

Ещё долго совещались князья, но о сыновьях покойных братьев своих, Вячеслава и Игоря, ничего не решили, и боярин Тукы, не терпевший неясности, написал в своём списке против имён молодых князей: "С приговору князей Изяслава, Святослава и Всеволода оставлены под сомнением: земли давать в управление можно, а так как отцы их в Киеве не сидели, то о Киеве им никогда не думать, если только князья не передумают и не постановят другое".

- Что ты там кропаешь так долго, дружище Тукы? - спросил его Изяслав. А боярин между тем окончил свою запись и твёрдо прочитал её. Князья посмеялись, что такое нерешённое дело можно было и не записывать; но Тукы не смутил этот смех, и он сказал, что нерешённое дело не давало бы ему спокойно спать. Когда же ему заметили, что решением дела он называет самое нерешительное о нём постановление, то боярин предложил им это подписать.

- Лет через десять, может, князья, или через двадцать, - сказал он, вы вздумаете справиться, как вы на это дело сегодня смотрели, вот и прочтёте. А теперь все дела сделаны и можно идти отдыхать. Просим прощенья! - И старый боярин пошёл из горницы, забрав с собою свитки и бумаги.

Через несколько минут после того вошёл в палату молодой человек необыкновенной красоты, высокий, стройный, с открытым лицом, опушённым ещё молодою бородкой. Румянец играл во всю щёку; русые кудри падали на плечи; тонкий стан охватывал короткий кафтан; на золотой перевязи в золотых ножнах висел широкий варяжский меч. Князь Изяслав нахмурился, когда его увидел. Князья Святослав и Всеволод смотрели старшему брату в глаза, ожидая, что будет: им не хотелось быть свидетелями неприятного объяснения старшего князя с племянником-изгоем Ростиславом. Строгий вопрос чуть было не слетел с языка Изяслава; но красавец Ростислав предупредил его.

- Я встретил боярина Тукы, - сказал он весело, - стало быть, совет кончился, чужому человеку войти можно. Пришёл я сказать вам, дядюшки любезные, спасибо за хлеб-соль и проститься.

- А! Ты едешь? Ну, с Богом! - сказал Изяслав. - Да не надо ли тебе денег? Пошли сюда казначея, я велю тебе дать сотню гривен.

- На добром слове спасибо, дядя, - отвечал Ростислав, тряхнув кудрями, - только, признаться, я другого ожидал на дорогу.

- А, всё того же? Земли? - спросил старший князь.

- Ожидал того, что моё; ожидал, что у дядюшек есть совесть, думал, что ваша сила может уступить моему праву, - отвечал спокойно Ростислав. Делать нечего, останусь при том, что получил от отца, а кланяться и принимать подачки больше не стану.

- Ты, друг любезный, кипятишься понапрасну, - сказал спокойно князь Изяслав. - Я всему роду нашему отец и повелеваю тебе эту дурь из головы выкинуть. И чем ты отцовским думаешь жить? Покойный брат наш ничего не оставил...

- Немного, да оставил, - сказал Ростислав, хватаясь за ножны своего меча левою рукою, - одного золота на ножнах фунта два будет, а что внутри, так никакими горами золота не купить: от деда моего Ярослава этот меч переходит старшему в роду, а я, да будет вашей милости известно, старший в роду!

Он гордо взглянул на князей, повернулся и пошёл.

- Эй, Ростислав, не дури! - крикнул ему вслед Изяслав. - Не наживи себе беды! Ну и пропадёт ни за грош мальчишка: уедет куда-нибудь служить, к немецкому императору, пожалуй, с него станется...

В самом деле, вечером того же дня изгой Ростислав выехал из Киева через западные ворота. С ним видели боярина Порея, видели сына новгородского посадника Вышату, только что вернувшихся с охоты; было ещё четверо молодых людей, все бодрые такие, весёлые. Провожал их киевский боярин Чудин вёрст на пять за город. Порей всё время болтал без умолку и на прощание, когда путники пустили лошадей рысью, крикнул Чудину:

- Не бойся, дяденька! Не пропадём! Самсём[113] и на кашу не страшно!

Боярин Чудин искренно жалел молодых людей и твёрдо был убеждён, что они едут куда-то на свою погибель. Он долго следил за ними глазами, потом, махнув рукой, проговорил:

- Эх, молодо-зелено! Ум-то есть, да разошёлся по закоулкам, а в сердце ничего не осталось! Пропадут ни за грош.

Через несколько дней после того, когда князья-братья разъехались из Киева, князю Изяславу доложили, что Ростислава с шестью спутниками народ видел в Василеве, то есть на юг от Киева, тогда как он выехал на Белгород, то есть прямо на запад. Потом видели его в степи за Днепром. Старший князь не понимал, куда и зачем направляется племянник, и очень беспокоился. Не прошло и двух месяцев, как от князя Глеба Святославича прискакал спешный гонец из Тмутаракани: Ростислав явился в город с толпою половцев и князя Глеба выгнал, а сам сел на Тмутаракани, а князя послал сказать: "Кланяйся ты нашим сродникам и скажи, что старший в роде князь Ростислав велел им жить смирно, не ссориться".

Князь Изяслав едва верил этим слухам; но когда те же вести пришли от самого Святослава из Чернигова, куда приехал и выгнанный князь Глеб, то пришлось поверить поневоле. Святослав извещал, что он наскоро собрал войско и идёт опять сажать на Тмутаракани сына Глеба, и, по обычаю, поручал заботам князя Киевского своё семейство. Изяслав тотчас всхлопотался, и верный советник его, боярин Тукы, тотчас явился со своими советами. Изяслав был не в духе и не ожидал дельного совета от своего боярина.