Ярослав и Анастасия - Олег Игоревич Яковлев

Молодой сын боярский подслушал громкие речи в палате. Как быть ему, какое зло причинить убийце своей матери, он покуда не ведал. Но просто подстеречь и убить княгиню – это было глупо и мерзко! Не хотелось поступать так же, как поступила она, хотелось унизить, раздавить эту громогласную неприятную бабу!

Яволод метнулся в гридницу, сел за стол, приказал принести себе ола. Медленно пил, размышляя, глядя вокруг невидящими глазами.

Брат Ярополк рубился в зернь[194] с тремя молодшими дружинниками. Не нравилась в последнее время Яволоду этакая простота брата. Всё-таки боярский сын, отстояние следовало бы иметь от отроков и гридней.

Допив ол и вытерев усы, Яволод снова прошёл на верхнее жило. Здесь в горницах расстилали скатерти, носили кувшины с питьём. Видно, снова готовятся бояре к очередному пиршеству. Хотят сими пирами добить князя, подавить его волю. Но, думается Яволоду, Осмомысл не столь прост. Напрасно сей Вышата облил его вином, а Зеремей врывался в терем и приказывал сжечь Настаску! Сыщет князь охотников расправиться с сими наглецами, так же как нашёл их, чтоб устранить Коснятина.

«Он ить нашими руками…» – Даже про себя договаривать не захотелось.

Мысли Яволода прервали весёлые девичьи голоса. Две девушки в белых саянах с красными, синими и жёлтыми прошвами, с пуговичками медными стелили цветастую скатерть на широкий стол посреди горницы.

«Из житьих девки. Одна – Порфинья, вторая – Фотинья», – вспомнил Яволод.

– Эй, девицы красные! Подите-ка сюда, – позвал он девушек.

Вон та, чёрненькая, красовитая девка. Но словно напугана чем, глядит косо на него, аж зарделась. Вторая – та, видно, побойчее, ответила ему дерзко:

– Чё надо те, сын боярский? Некогда нам разговоры пустые вести. Не зришь, занятые мы еси. Боярыня сенная повелела столы накрывати.

Глаза у Фотиньи, серые и большие, обрамлены ресницами бархатистыми, долгими. А так вроде девка как девка. Немало таких в Галиче. Носик шариком, щёчки в ямочках, рот велик.

Порфинья нравилась Яволоду больше. Её и в жёны, может, взять бы не отказался, была б роду более знатного. Засмотрелся молодец на девушек.

– Чё молчишь? Чё надо, вопрошаем тя? – отвлекла его от размышлений Фотинья. – Говорю же, не время нам лясы точить. Еже чё хошь, сказывай вборзе!

– Вельми ты смелая!

– А кого мне бояться? Тебя, что ли? – В голосе Фотиньи слышалась издёвка, она упёрла руки в бока и громко расхохоталась.

Подружка последовала её примеру, но смех её был тихий и какой-то словно насторожённый.

– Вы сядьте и послушайте, что скажу, – указал им Яволод на скамью.

Сам он расположился напротив и начал медленно плести сеть нелёгкого разговора. Трудно с ними, с девками. Чуть что, засмеют, особенно эта Фотинья-зубоскалка. Вздыхал Яволод, но от своего не отступал:

– Ведаете, какое горе нашего князя постигло? Взбунтовались бояре и чернь, сожгли на костре князеву возлюбленную жёнку. Вельми страдает князь наш, ночами не спит, сиживает один в палате Васильковой.

– То мы ведаем. – Лицо Фотиньи мгновенно стало серьёзным.

– Дак вот, – продолжил Яволод. – Чтоб не переживал тако князь наш, надобно его утешить. Смекаю, никто, окромя вас, того сладить не сумеет.

– Как молвил?! Утешить? Дак мы ему кто? Холопки какие? Али бабы непотребные, для утешенья призванные? – фыркнула обиженно Порфинья.

Она недовольно сложила губки и уставилась на боярского отпрыска с нескрываемым презрением.

– Дура ты! – возмущённо прикрикнула на неё Фотинья. – Али не видишь, сколь сильно страдает князь! По любу, верно, была ему Настасья Чагровна! Утешить, баишь, Яволод Кормилитич. Енто мы можем! – Она лукаво улыбнулась.

– Вот ступай и утешай! Я не пойду! – буркнула Порфинья. – И тебе, Яволод, не стыдно ли такое предлагать? Честная я девушка!

Немало смутили Кормилитича слова черновласой красавицы. Но почему-то ему было даже радостно от того, что Порфинья отказывалась идти ко князю.

– Ну и сиди тут! Сожидай манны небесной! Без тебя справлюсь, утешу князюшку нашего! – заявила Фотинья. – Ты, боярин, не боись. Справлюсь! Позабудет вборзе князь Настаску свою!

– Не ведаешь ты, чего городишь! – замахав руками, отстранилась от неё Порфинья.

– Ладно, красны девицы! – Яволод хлопнул себя по коленкам. – Язычки свои за зубами держите. Никому о толковне нашей не сказывайте. Иначе и вам беды не миновать, и мне, грешному, такожде.

Почему-то он смотрел не на Фотинью, согласную на его предложение, а на Порфинью, любуясь красотой юной девицы-сироты. Обоим им было по девятнадцать лет, они были юны и открыты для ярких чувств. Дева тоже смотрела на Кормилитича со вниманием и немалым любопытством.

Оторвав наконец от неё взор, Яволод встал и вышел, девушки же остались в горнице и продолжили свои дела.

…Наступил декабрьский вечер, быстро сгущались сумерки, синели во дворе наметённые накануне снежные сугробы. Небо, высокое, необозримое, напоминало простёганный золотыми нитями звёзд драгоценный плащ. Вот и месяц молодой, как застёжка-аграф, свесился откуда-то сверху, льёт сияние на засыпающий город. Горят огни в избах, в теремах, в церквах. Скрипят где-то вдали полозья. Жизнь вроде бы притихла, но она продолжается скрытно от посторонних очей, и страсти бурлят, быть может, ещё сильней и яростней, чем при свете дня.

Ярослав долго взирал из окна на темнеющий двор, и в эти мгновения почему-то вспоминалось ему детство, отец, сёстры, Семьюнко. Беззаботная и радостная была пора, какому-нибудь прянику или игрушке деревянной раскрашенной восхищался он, и ничего больше было не надо, кроме маленьких таких радостей.

Скрип двери и тихий шорох прервал думы. Осмомысл обернулся.

Фотинья с тряпицей в руке решительно принялась стирать со стола и ларей пыль, расставлять скамьи, перенесла со шкафчика на стол жбанчик с квасом.

– Грязно тут у тя, княже, не прибрано. Челядь-то разленилась вовсе. Гляжу, покуда в свои руки всё не возьмёшь, тако неприглядно у тя и будет! – говорила она быстро, скороговоркой.

– Спасибо, добрая дева, за заботу, да только… не надо. Я тотчас холопа покличу. Всё приберёт тут.

– Не надоть. Позволь, я за тобою поухаживаю. Вот сей же часец постель тебе постелю.

Девица взбила пуховые подушки, свернула покрывало из тяжёлой парчи, расстелила беличье одеяло. Подумала вдруг, сколь же легко удалось ей пройти в княжий покой. Сунула гридню монету, двоих старых холопов отправила на поварню, и вот она здесь, в бывшей палате Василька Ярополчича. И сил много не надо!

«Тако ить и ворог проникнуть может. Скажу князю, усилил бы охрану», – пронеслось у девушки в голове.

– Ты, дочка, ступай, верно. Благодарен тебе за заботу, да оставь меня, – со слабой улыбкой промолвил Осмомысл. – Гляжу, добрая ты девушка, Фотиньюшка.

– И опять ты будешь всю нощь вздыхать да слёзы лить? Я