Песня жаворонка - Уилла Кэсер

с каждым днем наливаться, округляться, крепнуть. Предположим, для нее открылась бы такая темная дыра между этой ночью и тем местом, где она должна была встретиться с собой? Тея прищурилась. Положила руку на грудь и почувствовала, какая она теплая и как сильно, мощно пульсирует внутри. Она улыбнулась — хотя и устыдилась этого — с естественным презрением силы к слабости, с ощущением физической безопасности, которое делает дикаря безжалостным. Никто не может умереть, пока чувствует это внутри. Пружины так туго закручены, что еще очень не скоро ослабнут. Жизнь прочно коренилась у Теи в груди. Тея собиралась взять свое, прежде чем умереть. Она подумала, что в эту ночь по стране мчится множество поездов с востока на запад и во всех них едет молодежь, желающая чего-то добиться. Но разница в том, что Тея намерена взять свое! И все тут. Пускай только попробуют ее остановить! Она мрачно смотрела на ряды бесполезных тел, развалившихся в креслах. Пусть только попробуют! Наряду с тоской, бескорыстной и возвышенной, исходящей из глубины существа, в Тее жила жесткая уверенность, решимость идти вперед. Что ж, в жизни бывает и такое: это яростное, упрямое самоутверждение продолжает стоять на своем, когда более благородное чувство уже подавлено и повержено.

Еще раз сказав себе, что твердо намерена взять свое, Тея заснула.

Утром ее разбудил солнечный свет, бьющий в лицо сквозь окно вагона. Она привела себя в порядок, насколько могла, и, пока люди вокруг нее доставали холодную еду из корзинок с провизией, ускользнула в вагон-ресторан. Бережливость Теи не доходила до того, чтобы взять с собой в дорогу провиант. В этот ранний час вагон-ресторан почти пустовал. Скатерти были белые и свежие, чернокожие официанты — подтянутые и улыбающиеся, солнечный свет приятно мерцал на серебре и стеклянных графинах с водой. На каждом столике стояла тонкая ваза с одной розовой розой. Тея села, посмотрела на свою розу и подумала, что ничего прекрасней нет на свете: широко раскрытая, безрассудно предлагающая свое желтое сердце, и на лепестках капли воды. Все будущее было в этой розе, все, чем Тее хотелось бы стать. Цветок привел Тею в абсолютно царственное настроение. Она выпила целый кофейник кофе и съела яичницу с рубленой ветчиной, совершенно не обращая внимания на ошеломляющую цену. «Я достаточно верю в себя, — решила она, — чтобы позволить себе яйца, если хочется». За столиком напротив сидели мужчина с женой и маленьким сыном — Тея определила в них жителей восточных штатов. Они говорили быстрым, бойким стаккато, которым Тея, как и Рэй Кеннеди, притворно брезговала и втайне восхищалась. Люди, способные так уверенно пользоваться словами и говорить так элегантно, имеют большое преимущество в жизни, размышляла она. Она сама множество слов не умеет правильно произносить в речи так, как приходится в пении. Язык подобен одежде: он может помочь или выдать. Но самое главное — нельзя притворяться тем, кем не являешься. Оплатив счет, она обратилась к официанту:

— Как вы думаете, можно ли мне будет купить одну из этих роз? Я из дневного вагона, а там едет одна больная девушка. Я хотела бы отнести ей чашку кофе и цветок.

Официант обожал давать советы путешественникам, менее искушенным, чем он сам. Он сказал Тее, что в холодильнике осталось несколько роз и он принесет одну. Он отнес цветок и кофе в дневной вагон. Тея указала ему на девушку, но сама не пошла. Она ненавидела благодарности и всегда принимала их неохотно. Она постояла снаружи на площадке, чтобы вдохнуть свежего воздуха. Поезд сейчас пересекал реку Платт, и солнечный свет был так силен, что, казалось, дрожал язычками пламени на сверкающих песчаных отмелях, на низкорослом ивняке и на извилистых, ребристых мелководьях.

Тея чувствовала, что возвращается в родные места. Она часто слышала, как миссис Кронборг говорила, что «верит в иммиграцию», и Тея тоже верила в нее. Эта земля казалась ей молодой, свежей и доброй, местом, где беженцам из старых, печальных стран дается еще один шанс. Само отсутствие камней сообщало почве своего рода приветливость и щедрость, а отсутствие естественных границ дарило духу больший простор. Проволочные заборы могут ограничить пастбище, принадлежащее человеку, но не могут ограничить его мысли так, как это делают горы и леса. Именно над такими плоскими землями, которые распластались, чтобы напиться солнца, поют жаворонки — и сердце тоже поет. Тея была рада, что это ее земля, пускай здесь и не умеют говорить изящно. Это в каком-то смысле честная земля, и в голубом воздухе звучит новая песня, которая поется в мире впервые. Трудно рассказать о ней, потому что она не имеет ничего общего со словами; она похожа на свет пустыни в полдень или на запах полыни после дождя — неосязаемая, но сильная. Тея чувствовала, что возвращается на дружественную землю, и эта дружба каким-то образом должна укрепить ее; наивная, щедрая земля, которая дарит свою радостную силу, широкую, детскую способность любить так же щедро, как свои грубые, яркие цветы.

Вдыхая чудесный здешний воздух, Тея мысленно вернулась к Рэю Кеннеди. У него тоже было это ощущение империи: как будто весь Юго-Запад действительно принадлежал ему, потому что он так много странствовал по нему и знал его, как говорил, не хуже мозолей на собственных руках. Это чувство, размышляла она, и было настоящей основой дружбы между ней и Рэем. Теперь, возвращаясь в Колорадо, она впервые осознала это так глубоко.

IX

Тея доехала до Мунстоуна под вечер, и все Кронборги, кроме двух старших братьев, пришли ее встречать. Гас и Чарли, уже взрослые парни, в полдень заявили, что «будет глупо, если мы всей кучей припремся на вокзал».

— Нечего прыгать вокруг Теи только потому, что она побывала в Чикаго, — сказал Чарли матери. — Она и так много мнит о себе, а если вы станете обращаться с ней как с гостьей, от нее вообще жизни не будет.

Миссис Кронборг только посмотрела на Чарли, и он стушевался, что-то бормоча. Она, как всегда говорил мистер Кронборг, внушительно кивая при этом, умела управляться со своими детьми. Анна тоже не хотела идти встречать сестру, но в конце концов любопытство взяло верх. Поэтому, когда Тея спустилась из вагона по приставленной кондуктором скамеечке, на платформе ее приветствовала немалая группа Кронборгов. После того как все расцеловали Тею (Гуннар и Аксель — застенчиво), мистер Кронборг поспешно усадил свое стадо в гостиничный омнибус, в котором их должны были торжественно доставить домой, чтобы соседи выглядывали из окон и