Утоли моя печали. Романы о семье Олексиных - Борис Львович Васильев
Но порядку не изменил ни разу. Подъем с зарею, молитва, версты, бритье…
Не помню уж, сколько дней так прошло – мало, очень мало! Только однажды распахнулась дверь темницы моей, и вошли судьи мои во главе с командиром полка. А за ними – и наш псковской губернатор. И сердце у меня оборвалось: неужто с батюшкой что?..
Слава богу, нет!..
– Батюшка ваш чувствует себя неплохо, – торопливо сказал командир полка, лицо мое увидев.
А заместитель его тотчас же добавил, что меня в Москву отправляют, поскольку именно там формируются команды в действующую на Кавказе армию.
Стало быть, убеждены были, что государь их решения не отменит. Заранее убеждены!
– Так что мы, так сказать, попрощаться зашли, – пояснил секретарь суда.
Хотел я на прощанье от всей души послать их… Покуда не солдат еще. И рот уж раскрыл, да не успел. Губернатор перебил, какую-то бумагу достав:
– Александр Ильич, ко мне документ поступил, вполне официально заверенный, из коего следует, что даруете вы полную свободу своему человеку Савве Игнатову. Вы подтверждаете это?
– Да.
Только и смог из себя выдавить.
– Я так и подумал, а потому и вольную ему оформил, как положено. Извольте подписать.
Я подписал. Полную волю молочному брату. Клиту моему.
– Прощайте, Олексин. Дай вам Бог…
Господа офицеры честь мне отдали, губернатор обнял, и все удалились друг за другом гуськом.
И тотчас же в открытую дверь вошел молоденький прапорщик:
– Приказано доставить вас в Москву.
Свеча двенадцатая
В Первопрестольную мы с прапорщиком ехали в кибитке, которую губернатор мне предоставил. Я больше молчал, прапорщик трещал, а кучер кнутом щелкал да лошадь кучерскими словами подбадривал. Так и прибыли на московскую гауптвахту. Не в каземат, а в охраняемую казарму, где сидели солдаты. И все – без амуниции.
А меня попросили только отстегнуть шпоры: устав, мол, требует. И разместили в огороженном закутке той же солдатской казармы. Там уже находились двое солдат, вытянувшихся при появлении дежурного офицера вместе со мною.
– Здесь вам надлежит ждать, когда соберется команда на Кавказ, – сказал дежурный и вышел.
А солдаты не садятся. Смотрят на меня во все глаза.
– Здорово, – говорю, – братцы. Теперь мы с вами – в одном строю, и я такой же рядовой, как и вы. Так что не вскакивайте.
Помолчали они, переглянулись. Потом старший спрашивает:
– За что же вас, ваше благородие?
– За дуэль, ребята, – не объяснять же им про «Андрея Шенье». – Так что зовите просто Александром Олексиным. Или – Александром Ильичом, если вам так удобнее.
Познакомились. Старший – Пров Сколышев – за то на Кавказ угодил, что сапоги казенные пропил. Служил в Москве, тихо и послушно служил, а тут земляк заявился да прямо с порога и брякнул:
– Дуньку твою барин на вывод продал.
– Сильно любил я ее, – рассказывал Пров. – И она меня жалела, ждать с солдатчины обещалась. Да не понравилась, видать, барину любовь наша. Меня – в солдаты, ее – неизвестно куда, неизвестно кому. Ну и запил я с горя черного. И казенное имущество на штоф горькой сменял.
Это уж позднее, когда привыкли они ко мне. Крестьяне долго присматриваются, нескоро привыкают. А солдаты – те же крестьяне, только в военной форме.
– А тебя за что? – спрашиваю у второго.
Молодой еще, глаза ясные и одновременно – лукавые. Вот такой парадокс. Егором, помнится, звали.
– Да по глупости.
Засмущался, а Пров пояснил:
– Кровь взыграла, весну почуяв. Денщиком у майора служил да и с горничной в его же доме перемигнулся, а потом и вовсе к ней в каморку залез. Ну а майор тот, видно, тоже не промах насчет той горничной оказался, вот, стало быть, и не поделили они жаркую бабенку. В чем тебя майор обвинил?
– Да будто я у него табакерку украл.
– Вот-вот, – вздохнул Пров. – Как от человека избавиться? Обвиновать его, и избавишься.
Обвиноватить и избавиться, подумал я, собственную судьбу представив.
По пути из Пскова в Москву под болтовню зачарованного собственной юностью прапорщика я, как мне показалось, понял, что со мною произошло. А то произошло, что господам в голубых мундирах никакого «Дела» против Пушкина сочинить так и не удалось. Главный их козырь – то бишь я – им в масть не пришелся, как они карт ни передергивали. Да еще два свидетеля – Савка, братец мой любезный, и честный станционный смотритель – подтвердили мои слова, что я выиграл у пионер-поручика список «Андрея Шенье», а не он у меня, и «Дело» развалилось. И чтобы не болтал я по гостиным да салонам об их способах признания осклизлыми казематами вышибать, они раздули мои беседы с солдатами чуть ли не до государственной измены. Похоже, что «обвиноватить да и избавиться» и есть та правовая основа, на которой твердо стоит все российское чиновничество.
В России судьба человека – нуль в сравнении с благополучной карьерой. Нуль. Ничто.
Я и на солдатской гауптвахте не изменил своим привычкам. Вставал с первыми проблесками, вслух читал «Отче наш», отмеривал версты и брился на ощупь каждый день. Солдаты поначалу снисходительно приняли все это за очередное барское чудачество – я ведь в офицерской форме ходил, хотя порядком таки уже обтрепанной, – а потом и самого меня приняли таким, каков я есть. Даже с уважением за малопонятное постоянство мое.
А форма сильно пострадала, когда нас какие-то доски разгружать направили. Правда, дежурный офицер сказал, что меня приказ сей не касается.
– Нет уж! – говорю. – Коли с солдатами я, то и лямка моя.
И пошел грузить. И несмотря что ослаб, что кашель порою донимал, сила еще осталась. Было что показать, и я – показал. Один по четыре доски таскал, когда остальные – по три вдвоем. Но – справился, показал силушку, и вся казарма вставала теперь не потому, что форму мою видела, а потому, что содержание мое разглядела.
Вот на этой-то работенке я и порвал мундир. В двух местах и – безнадежно.
– Сымай, – сказал Пров. – Шить-то умеешь, Александр Ильич?
– Не приходилось.
– Ну, тогда учись.
Я глядел, как тщательно и точно он подшивает. С изнанки, края подогнув. Прочно, в две нитки, мелкими стежками.
– Ловок ты, Провушка.
– Солдату без этого никак невозможно, Александр Ильич. Я
