Пол Догерти - Тёмный рыцарь

— Я… я…

— Помолчи. — Де Пейн улыбнулся. — Здесь чистая логика, почтенный Парменио. В твоих глазах я был мечом, да только мне надлежало ждать, пока ты этим мечом воспользуешься. У тебя есть приказ Папы разыскивать и уничтожать чернокнижников, но ты выполнял и другие распоряжения, тайные.

Парменио захлопал глазами, потом открыл рот и громко вздохнул, когда де Пейн слегка надавил на меч.

— Именно эти тайные распоряжения привели тебя сперва в Святую землю, а потом сюда. Действительно ли Великий магистр Монбар был так озабочен судьбой короля Стефана?

— Ну конечно же!

— Правда, друг мой? И Папа тоже? А не слишком ли тревожил их Стефан и его высокомерный и буйный наследник? Не сомневаюсь, что они оба желали подвергнуть ведьм и чернокнижников справедливой каре, но заботила ли их судьба короля Стефана и его сына? Если уж на то пошло, Генрих Плантагенет молод и настойчив, он верный сын нашей Святой матери-церкви. Власть предержащим и в Риме, и во всей Европе хочется положить конец этой кровопролитной и бесполезной гражданской войне. Английские епископы желают получать то, что им положено. Наш орден стремится распространить свое влияние на Англию. Папа горячо желает мира в королевстве, которое до сих пор было верно и предано Святому престолу. Короче говоря, Святая церковь — и в Англии, и в Риме — жаждет мира, который оживит торговлю, возобновит регулярную уплату налогов, возродит распространение грамотности. Поэтому поразмысли, друг мой, как размышлял я: кто искренне опечалится, если король Стефан вдруг умрет? Если вечно пьяный и буйный Евстахий замолкнет навеки раньше, чем успеет развязать собственную войну, произвести на свет своего наследника и превратиться в серьезную угрозу? А кому нынче опасен его младший брат Вильям — больной и обессиленный? Поразмысли над этим, друг мой. И года не прошло — а Стефан при смерти, Евстахий уже умер, Вильям серьезно ранен. Ушли в лучший мир и самые верные советники Стефана — Мюрдак, архиепископ Йоркский, и Санлис, граф Нортгемптон. И нет больше раздоров, нет свар, настал долгожданный мир! Открыт совершенно чистый лист. Молодой Генрих Плантагенет может прийти и завладеть всем.

— Ты намекаешь на то, что… — воскликнул Гастанг.

— Именно. Парменио давно открыл истину. Ему, правда, не хватало твёрдых доказательств, надежных свидетельств, да разве в этом суть? Пусть колдуны делают своё черное дело! Пусть они, стремясь утолить свою злобу и жажду мести, сделают то, о чем все прочие молятся тайком! Как там говорится, Парменио? Бог держит злодеев под рукой, дабы использовать их ради промысла Своего? Ну что ж, так и произошло. Беррингтон со своим ковеном расчистил тебе путь, а теперь, когда дело сделано, они все могут погибнуть.

— И ты это можешь доказать? — пролепетал Парменио.

— Доказать, друг мой? Да ты на себя посмотри — других доказательств и не надобно. Ступай, — он поднял меч, — доложи своим хозяевам, что успешно выполнил их поручение. Что ты использовал рыцаря Храма, чтобы изловить чародеев, — но не раньше, чем они совершили именно то, о чем твои хозяева молились. Интересно только, много ли правды знали остальные: Тремеле, Монбар, Генрих Плантагенет? Четверо точно знают правду: ты, я, Гастанг и твой повелитель в Риме.

— Я не знал поначалу…

— Конечно не знал, да велика ли разница: Уокин или Беррингтон? Лишь бы они свершили свои злодейства. Ты, друг мой, путем логических рассуждений со временем пришел к тем же заключениям, что и я, — лишь несколько раньше меня. Ты ведь никогда не доверял Майелю. Быть может, ваши лазутчики в Палестине и других землях выискивали правду о Беррингтоне с Изабеллой? Об Уокине? О том, что в действительности произошло в Иерусалиме? Эти вести передавали они тебе в тёмных углах лондонских харчевен? А потом ты мог передать через них своим далёким хозяевам, что со Стефаном и всей его фамилией покончено. Что к власти придет Генрих Плантагенет, обязанный своим возвышением Святой матери-церкви. Что ты воспользуешься помощью рыцаря, которому, как выяснилось, все же можно доверять, чтобы воздать по заслугам ковену чародеев-убийц. Ты прибыл в Англию и не обнаружил здесь ни малейших следов Уокина, однако злодейские отравления все-таки произошли. Наверное, ты стал прозревать истину после того, как мы погостили в аббатстве святого Эдмунда — дальше требовались лишь время и чистая логика. Ладно! Пусть все идет своим чередом. — Эдмунд вложил меч в ножны. — Тебе пора в путь. Завтра, едва рассветет, хозяева уже будут ждать вестей.

Коронер Гастанг ожидал Эдмунда в «Гробнице Авраама», большом постоялом дворе на старой римской дороге, что тянулась через пустоши до самого Линкольна. Пленников он заковал в цепи и запер в сараях, а своему отряду задал пир и вознаградил воинов частью добычи, захваченной в усадьбе Брюэр. Скрытный генуэзец Парменио на рассвете покинул постоялый двор, отправился своей дорогой, растаял в тумане, словно тать в ночи. Гастанг развлекался, выслушивая жуткие истории об этих краях, хотя при малейшем упоминании Брюэра хозяин тут же умолкал.

Коронер ждал. Он не сомневался, что загадочный рыцарь — человек зоркий и дальновидный, как теперь стало ясно, — несёт в опустевшем доме стражу смерти. Спутники Гастанга на всякий случай по очереди караулили у входа в долину. На шестой день, поздно утром, двое караульных галопом прискакали на постоялый двор — доложить, что усадьба пылает, словно костер на крестьянском празднике. К тому времени, когда долина открылась взору подскакавшего Гастанга, пламя бушевало там уже подобно геенне огненной, взметая к небу огромные языки, рассыпая вокруг тучи искр, окутывая окрестности клубами черно-серого дыма. Немного времени спустя на дороге со стороны усадьбы, на фоне неистовствующего пламени, показалась печальная фигура: то скакал, не слишком торопя коня, Эдмунд де Пейн, в шлеме, в хауберке, закутанный в плащ рыцаря Храма с нашитым красным крестом. Он явно подготовился к дальней дороге: трусившая позади лошадка была нагружена корзинами и вьюками. Поравнявшись с коронером, рыцарь натянул поводья, повернул своего скакуна и взглянул на темно-серые тучи.

— До настоящей весны еще далековато, — проговорил он вполголоса. — А как будет хорошо, когда настанет лето!

— А там-то что? — спросил Гастанг.

— Там все кончено, они умерли. Остальное сгинет в пламени. — Де Пейн сгорбился в седле, глазами улыбаясь Гастангу, протянул руку в кольчужной рукавице, и коронер пожал ее. — Прощай, добрый друг! — Де Пейн крепко сжал руку Гастанга.

— Разве ты не заедешь в Лондон? К своим братьям по ордену?

— Мои братья не там, Гастанг. Я отправлюсь в аббатство святого Эдмунда и поищу своих братьев среди лесных жителей. — Он подмигнул и выпустил руку коронера. — Нигде больше я не смеялся так громко и от души, как там.

— А твои обеты?

— Обеты я исполню. — Де Пейн махнул рукой в сторону горящей усадьбы. — Ты теперь поезжай, дело сделано. А я дождусь конца.

Гастанг в последний раз пожелал ему доброго пути и удачи, развернул коня и махнул рукой своим спутникам. И поскакал, не оборачиваясь, пока не услышал, как его окликают. Де Пейн, подняв обнаженный меч, вскинул на дыбы своего могучего боевого скакуна, так что блеснули стальные подковы на передних копытах. Рыцарь в развевающемся плаще взмахнул мечом.

— Deus Vult, старый друг! — прокричал он. — Deus Vult!

— Эге, — шепнул Гастанг, смахивая непрошенную слезу. — Так хочет Бог, друг мой, и да пребудет с тобою милость Его!

Эпилог

АББАТСТВО МЕЛРОУЗ, ШОТЛАНДИЯ

ОСЕНЬ 1314 Г

Брат Бенедикт смотрел на благородную госпожу де Пейн: она отложила в сторону манускрипт, повернулась, словно желая погладить рукой пергаментные свитки, которыми был завален весь стол.

— Что же, тем всё и закончилось? — спросил юный монах.

— Наверное, да, — шепотом ответила старуха. — Ты же читал письма, официальные доклады, хронику монахов аббатства святого Эдмунда? Кое-кто утверждает, что её писал сам де Пейн. — Улыбка тронула ее губы. — Рассказы о приключениях, несомненно, нравились благочестивым братьям, а уж тем паче лесным жителям. — Она сморгнула слезу. — Рассказы о рыцаре в белых одеждах, который явился издалека и защищал их от лесных разбойников и от всех, кто пытался их обидеть. О том, как этот же рыцарь вступал в поединки на турнирах, дабы отстоять их права или же заслужить в награду кошели серебра и раздать это серебро, чтобы им жилось чуть лучше.

— Ну, а король Стефан, Тремеле, ассасины, граф Раймунд?

— Это всё правда, — чуть слышно вымолвила старуха.

— Что же, де Пейн так и не вернулся в ряды ордена?

— Вернулся, насколько я знаю. Он сохранил верность своим обетам — паладин, Отвергающий Богатство воин Христов! Он никогда не нарушал клятву помогать слабым и защищать праведных. Он сражался во имя добра. И сохранил веру — а многие ли из нас, пройдя земной путь до конца, могут этим похвастать?