Дельта чувств - Виктор Иванович Миронов

Голос лукумона растворился в воображении мальчика, и он очнулся. Мелькарту стало холодно, от ночной прохлады и от волнения он дрожал, мальчик говорил себе:

– Недаром дрожу я, недаром! Моргающие глаза плохо представляют себе, что это за место, хотя устроено здесь самое настоящее место присутствия: ворота величия, соединение неба и земли, они не видят, как вижу я! – Слушал он.

Прежде чем продолжить свой путь к солнцу и к звёздам Астерия, он ещё раз посмотрел на место, где увидел сон. – «Могила бога зовётся это место, бога-вседержителя – он укрепляет мою душу сверх меры. Ведь, конечно, я впал в человеческое преувеличение и превзошёл человеческую всякую меру, но действительно семя моё умножится, как песок, а имя моё будет в почёте и славе. Дуумвир будет со мной, как обещано и сохранит шаги мои к солнцу. Он даст радужную одежду для моего нового тела и позволит мне войти в дом Астерия целым и невредимым. Пусть богом моим будет Дуумвир и не кто другой, и народ мой будет отдавать Ей и Ему десятую часть всего, что они даруют народу. Если сбудется моё намерение, которое они, превосходя всякую меру, укрепляли в моей душе, то пусть этому бронзовому гиганту будут непрестанно приносить пищу и, кроме того, будут неукоснительно ублажать его нюх пряными воскуреньями. Такой мой обет, это обещанье за обещанье и пусть бог-вседержитель действует теперь по-своему усмотренью».

Мальчик был начеку, но всё-таки в головокружительном переполохе внезапного нападения, под внезапным отчаянным натиском страха и перед возникшей близости реальной опасностью смерти, он к неожиданности своей, духовно открыл глаза, чтобы поглядеть, что «собственно» происходит. К страху и опасности прибавилось озаренье ужаса его души.

– Моя мантия! – вскрикнул он и в великом ужасе взмолился. – Не рвите мантию!

Обритые, выбеленные головы иерофантов Общины Знания порвали и сорвали его материнское платье, которое принадлежало Матери и Сыну (до четырнадцати лет), так что оба они носили его попеременно и были благодаря этому покрывалу по праву едины.

Жрецы Эбеса оголили его в дикой охоте и плетьми познали его; бога охватил смертельный стыд. «Оголенье», «эрот» и «смерть» находились в близком соседстве, как же было ему не цепляться в испуге за клочья платья и не просить: «Не рвите его!» Но, как было его древнему разуму не проникнуться одновременно радостью, если такое соседство понятий подтверждалось происходящим и на нём воплощалось?

Никакие невзгоды трудов тела и души не могли лишить его ум чуткости ко всё новым и новым намёкам, которые свидетельствовали о высшем соответствии прообразам своим, о связанности со вселенским вращеньем звёзд, о звёздной значительности историй, происходивших на дороге млечного пути.

Чуткость эта была естественна так, как намёки такого рода касались подлинной сути вещей – разгадки его «я», которые к величайшему своему смущенью он для себя несколько приоткрыл, и которая в ходе событий его последней минуты прояснялась всё больше и больше: по ходу помутнения глаз. Мальчик горько заплакал, когда косец больней стягивал шнур удавки, но тут же разум его засмеялся, словно над шуткой, ибо шнур, ими употребляемый, был полон искренностью. «Бор-р-р! Бор-р-р!» – Бормотал белёсый жрец, – «Мот! Мот!» – Иерофант выражался односложно многозначительно. Слоги эти несли в себе и понятие ямы, и понятие колодца, настолько тесно связанных с понятием божественного треугольника, вершины дельты женщины и вершины дельты мужчины, что понятия «Яма» и «Колос» значили одно и тоже, и употреблялись – одно вместо другого. Тем более, что яма – в собственном смысле слова – была подобна входу в преисподнюю и намекала на смерть своей круглой крышкой и венцом, ибо крышка закрывала собой девственное жерло, а венец, как тень затмения покрывает серебрящуюся луну. Чуткий ум мальчика распознал прообраз происходившего – смерть его «я». Он распознал мёртвую луну и мёртвое солнце, которых не видно в течение трёх дней перед их воскресением: божеств света, которые только на время удалялись за чертог смерти. Мальчик продолжал валиться во мрак, он уходил в колодец бездны. То была бездна, куда спускался истинный сын, составляющий одно целое со своей матерью. То была овчарня Кербера, где владыкой становился умерщвлённый сын – жертва – растерзанный бог. Бог-вседержитель потребовал, чтобы принесли в жертву сына. Мальчик плакал от слабости из-за спёртого воздуха в груди и чем плачевнее делалось его состояние, тем сильнее звучали самые здравые голоса его мыслей и тем обманчивей представлялась ему действительность. Так он вообще перестал различать верх и низ, и теперь в смерти видел только единство двоякого – жизни и смерти. И здесь понятно стремленье природы помочь мальчику перешагнуть мыслью через невыносимое. Ведь законная надежда, за которую до конца цепляется жизнь, требовала разумного оправданья, и она находила его в дельте чувств. Правда, человечность выходила за пределы его жизни, надежда на то, что он не совсем погибнет, а будет вознесён из ямы, практически позволяла ему не считать себя мертвецом, а предполагать себя вечным жителем звёзд. О том, чтобы вернуться со звёздных скоплений Астерия назад в жизнь – предшествовавшую воскресению и вознесению – нечего было и думать: право небожителя им заслужено и нелепо было бы думать, что звезда может вернуться из вселенной, оттуда, куда она закатилась. Но представление о звезде – о восходе и о закате сына – включало в себя прежде всего представление о восходе, о новом сиянье и воскресении и поэтому надежда мальчика на жизнь получала оправдание и являлась верой. Его надежда не предполагала возврата из ямы к прошлому: все-таки в ней была победа над ямой! Конечно, он оказался за пределами жизни по древнему требованию и в пределах смерти: душа будет всё же, как некогда, принята солнцем. Мальчик откинулся назад, жрецы, стоявшие за ним, подхватили его. Он был мёртв. Из-за чрезмерного усилия рук, шнур подломил шею, и голова как-то неестественно свисала на бок, челюсть отвисла и вывалился язык – слюна стекала по нему.

– Не можешь ли ты впихнуть язык назад, – шептал Батбаал белёсому иерофанту.

Жрец Эбеса серьёзно отнёсся к этому делу небесному.

– Твоё святейшество пренебрегает языком бога Мелькарта? – и принялся за дело не задумываясь. – Горизонт Хора затемнён. ««Повелитель мира не ступил ещё на путь истины», – говорил жрец Эбеса, – но рано или поздно он найдёт его, а вместе с ним долгую и счастливую жизнь и царствование, исполненное славы».

Уста бога не подчинялись, они не смыкались, от чего язык вывалился вновь. Батбаал торопил. Всё