Дельта чувств - Виктор Иванович Миронов

самообладанье, держать своё сердце обеими руками, чтобы оно не одичало, не вознегодовало. Она обязана была любить и чтить своего супруга, даже если он впредь будет в её глазах солнцем, и она будет глядеть на него сквозь воздух. Ведь и её тоже любят, сердце её полно нежности и приязни, но её чувства к мужу, которого она родила, были настолько двойственны, что телу дурно, а душа сама была не своя.

Мальчик размышлял, моргая красноватыми глазами и покусывал нижнюю губу. В этот-то час и началось. Здесь-то и подготовился в живом сердце Мелькарта тот известный горячий поступок, который был им позднее совершён ради солнца и явился началом конца его общественного первородства. Тут-то и зародилось в его сердце ненависть к жизни, что находилась в зародыше, и которой суждено было взойти несказанной болью для мальчика у тоффета Астерия. Неужели так должно было непременно случиться? Неужели в племени древних не могла царить безмятежность и невозможен был иной ход событий, спокойный, ровный, согласный? Увы, если должно было случиться то, что случилось, то этот факт, тот, что случился, является и доказательством того, что случиться это должно было. Происходящее в пурпурном мире величественно, но нельзя предпочесть, чтобы ничего без Судьбы не происходило, мы не вправе исключить «страсти», которые всё и вершили, ибо без «страсти» не происходит вообще ничего.

А сколько беспокойств поднял этот текущий последний час. Мелькарт стал, как бы более священен: такое отношение к нему, конечно все разделяли. С ним говорили не иначе, как слащаво-жалостливым голосом, оглаживая руками окружающий его воздух. Оставалось только устилать ему путь миртовыми ветками, чтобы ноги его касались вечнозелёного растения «Не-тронь-меня». Мелькарт, бледно улыбаясь, терпеливо сносил такое ухаживанье, принимал его из себялюбия и ради плода Аштарет, которым он был благословен – во имя первородного и настоящего сына. Это уже было благословенное смиренье.

И вот он приказал отвести себя к Астерию, миртового храма Мильк-Аштарт при святилище Мота. Внешне мальчик оставался верен своим убежденьям и в глубине души он ждал собственного вознесения с не меньшим любопытством, чем его физические родственники, и, более чем кто бы то ни было, боялся какого-либо упущенья.

По вымощенной камнем дороге несли носилки-кресло, на котором сидел царь-солнце. Несли бережно, чтобы не оступиться и не тряхнуть Мощь, которую народ собирался принести в жертву. Глядя на иерофантид Луны и корибантов Баала, которые задумчиво ожидали рассказа о том, что произойдёт с Мощью на территории лабиринта, Мелькарт сказал им:

– Зовите меня просто Мелькарт! – сказал он кротко. – Меня назвали, правда, Мильтиадом, чтобы Мелькарт был ко мне милостив, но я теперь сам Мелькарт и готов принести жертву ввиду ваших нужд, а потому, обращаясь ко мне, говорите просто-напросто «милость», такое обращение теперь мне к лицу.

Мальчик сидел на носилках в белом, полотняном платье и островерхом колпаке, тоже полотняном: стройный, худощавый и с опьянёнными глазами.

– Я трезв, как прозрачная вода, – продолжал он говорить – Я могу ходить нагим, как бог, как принято было когда-то. Теперь же бог стоит перед вами в белом полотне, и это мне нравится, потому что оно так же чисто и трезво, а значит схоже с моей душой. И я рад видеть рядом жрецов – заклинателей, которые правят службу вокруг моего Величества в красных одеждах, запугивая пышностью заклинаний чуждых Богов. Эти жрецы нужны и полезны и не даром едят хлеб. Эти же слова я обращаю к жрецам омовенья и умащения, к жрецам Эбеса, к жрецам плакальщикам и к тем жрецам, чью мужественность Аштарет превратила в женственность путём оскопления, о как это священно. Вы не вызываете во мне ни малейшей зависти, настолько доволен я своим уделом!

Слова жрецов-заклинателей были многозначны, звучали они одновременно и утешительно, и угрожающе, хотя и невнятны, как бы не разжимая губ. «Зловредный филин и зловредная сова, долой ступайте: зловредное старение от солнца прочь, заклинаем ночным и дневным небом, заклинаем землёй». Вот каковы были бормотанья. Услышать мальчику это было важно потому, что относилось это к царице и к её ребёнку, и позволяло распорядиться судьбой по своему усмотрению. Последнее означало, что рок не предопределён, что человеку прагматику дано влиять на рок. Но в таком случае будущее находится не вне человека, а внутри его, и как же оно могло тогда поддаться прочтению? А если не произносить заклинаний, как тогда ухитрится Судьба сохранить верность доброму своему предназначению и оставить мальчику имя – Мелькарт. Тогда, наперекор предначертанному магом, восторжествовало бы зло. А как иначе добиваться наперекор року торжества добра? Мелькарт теперь молчал, ему было нелегко. Подходил час, становившийся смертным его часом.

Всё шло правильно: мир вернулся к той же, что и год назад, точке круговорота и тысячи моргающих глаз, справляли праздник рождества и воздвиженья столпа Хора. Народ внимал учению о прекрасной фигуре – треугольнике, о природе владыки широкого Горизонта Хора. Мелькарт прошёл путь треугольного пространства учёного хорала Тота: то есть к большому, высившемуся на пересечении боковых сторон, обелиску, который ещё издали, затмевая золотым блеском жара ямы всё остальное, приветствовал царя-солнце бычьей своей головой. Жрец с обритой и выбеленной головой – крылатый проводник и косец – не давал носильщикам ни минуты роздыха.

Замыкался очередной круг и приближалось ещё одно повторенье. Вновь Мощь должна была стоять перед самым высоким. Следуя за мальчиком с волнением, а мы знаем, что было дальше, мы, дорогой читатель, не станем упрекать его за эту уверенность, а примем этот образ в наше воображение таким, каким он был и каким мы его уже знаем. Были избранники, которые из-за самоуничижительного смирения никак не могли принять своё избранничество и, доверяя своим чувствам, отвергали его со скорбью, более того, чувствовали себя даже несколько приниженными таким навязываемым доверием, если в конце концов всё же, таким образом, возвышались. И были другие, для которых на свете не было ничего более естественного, чем их избранность, – такие сознательные любимцы бога – они своему возвышению и успеху не удивлялись. Мильтиад принадлежал ко второму роду избранников, верящих в свой дар Мощи.

Небо было прекрасно. Широкий венец окружал Луну: свет Тиннит Украшения Ночи, при всей своей мягкости, был так силён, что глядеть на луну было почти больно. Щедрым посевом Астерия рассыпались по ясному небосводу звёзды, и они роились коллегиями мерцающих скоплений. Ярко, живым голубоватым огнём, лучистым самоцветом, сверкал на юго-западе Сириус, составлявший одну фигуру с Прокионом Малого Пса, находившимся несколько южнее и выше. Звезда-царь Астерий, который взошёл вскоре после захода