Утоли моя печали. Романы о семье Олексиных - Борис Львович Васильев

– Затем прибыли в Кишинев. Кто представил вас Пушкину?

– Никто, ваше высокопревосходительство. Занимались фехтованием у одного местного мастера. В конце концов я счел возможным лично представиться Александру Сергеевичу под тем предлогом, что мы с ним – земляки.

– После чего вы затеяли новую дуэль.

– Так точно, ваше высокопревосходительство, о чем весьма сожалею.

– И с кем же на сей раз?

– С Руфином Ивановичем Дороховым. Исключительно вследствие собственной невоздержанности.

– И кто же был вашим секундантом?

– Майор Раевский, ваше…

– Майор Владимир Раевский, – почему-то с некоторым удовлетворением отметил генерал.

– Так точно, ваше высокопревосходительство!

Я уже сообразил, что меня допрашивает сам шеф жандармов Александр Христофорович Бенкендорф. Но пугало меня не это. Я очень встревожился, что он спросит, кто именно меня познакомил с Раевским, и я вынужден буду назвать Пушкина. Однако генерал сказал совсем иное. И – весьма неожиданное.

– Дуэль на шпагах – скорее спорт, как говорят англичане. Ковырнули друг друга и разошлись. Так оно и было?

– Так точно, ваше высокопревосходительство! – с огромным облегчением согласился я.

– Ну и бог с вами. А по какому поводу вы устроили попойку за неделю до бряцания шпагами?

– Осьмнадцать лет мне исполнилось, ваше высокопревосходительство.

– И кого же вы в сей знаменательный день пригласили?

– Троих, ваше высокопревосходительство. Господина Александра Пушкина, майора Владимира Раевского и… – Я мучительно соображал, как мне представить Урсула Бенкендорфу, делая вид, что припоминаю фамилию. – И капитана Охотского, кажется. Прощения прошу, фамилию запамятовал.

– Капитана Охотникова, – поморщившись, поправил Бенкендорф. – Вам известно, что он умер?

– Умер?.. Не знал об этом, ваше…

– А с ним вы каким образом познакомились?

Как же повезло мне тогда, что генерал сначала сообщил о смерти капитана Охотникова – а я знавал его в Кишиневе, знавал, но близко знаком не был – и лишь потом заинтересовался почему-то, как мы с ним познакомились. Раевский был уже арестован, так что навредить ему я не мог, а вот Пушкина следовало выводить из этой жандармской игры в подкидных дурачков.

– Нас познакомил майор Раевский.

– Присутствовали при их беседах?

– Помилуйте, ваше высокопревосходительство. – Я позволил себе улыбнуться. – Я тогда, в Кишиневе, безусым юнцом еще считался. А потому я их приглашал, а они меня – никуда и никогда. Даже на дуэли секундантом не брали.

Зря я это выпалил, относительно дуэлей. Но Бенкендорф и на оговорку мою внимания не обратил.

– Однако ясский господарь Дмитрий Мурузи почему-то отошел от этого правила.

– Крайне удивлен сим обстоятельством, ваше высокопревосходительство. Крайне удивлен приглашением его и по сей день, хотя, не скрою, и весьма польщен.

Бенкендорф нагнулся к столу, вновь возникнув в кругу света. Взял в руки очередную бумагу.

– Господарь отозвался о вас весьма восторженно. Послушайте его доклад Инзову. «Атаку возглавил прапорщик Александр Олексин, убив двух турецких разбойников…» – Кончив читать, поинтересовался: – Соответствует действительности?

– Так точно, ваше высокопревосходительство!

– У Инзова к вам тоже претензий не оказалось, – продолжал главный жандарм. – Отмечает вашу искренность и чистосердечие. Вот на чистосердечии и остановимся. Когда Александр Пушкин передал вам для хранения полный список «Андрея Шенье»?

– Он мне не передавал его, ваше высокопревосходительство. Я выиграл эти стихи. В штосс.

– Что-то я не замечаю в вас того качества, которое столь восхитило генерала Инзова.

– Ваше высокопревосходительство, – сказал я, проникновенно прижав руки к груди. – Пушкин посвятил мне два стихотворения и еще четыре – подарил на память. Они – в бумагах, что взяли у меня при аресте. Все. Все шесть стихотворений подписаны Александром Сергеевичем, а список «Андрея Шенье» – не подписан. Извольте обратить внимание, прошу вас. А не подписан потому, что подарен был кому-то другому и я его просто выиграл в штосс…

– Поручик коннопионерского полка Молчанов утверждает в своем заявлении как раз обратное вашим словам. А именно: что вы расплатились с ним пушкинским «Андреем Шенье», но потом отыграли сей список назад.

– Ваше высокопревосходительство, виноват. Пьян был до полного ошаления, все как в тумане, только ошибается коннопионер. Он тоже на хороших воздусях был…

– Хватит! – резко выкрикнул Бенкендорф. – Как только Пушкин будет арестован, я устрою вам очную ставку. Что тогда скажете?

Ничего я не сказал. Разинул рот, закрыл его, снова открыл и спросил:

– Пушкин арестован?..

– Будет арестован без всякого промедления, как только государь изволит дать согласие свое. Представление по сему предмету мною уже сделано.

– Зачем же Пушкина арестовывать, ваше высокопревосходительство? – растерянно и как-то не к месту, что ли, сказал я. – Проще с этим коннопионером и мною очную ставку…

– Поручик Молчанов ни в чем не повинен. Мало того, он проявил истинно патриотическое рвение, и нет причин…

Что-то жандармский шеф еще говорил, но я уже ничего не слышал. Горечь до горла меня переполнила: знал я теперь, кому обязан казематным своим сидением. Знал. Знал, кто проявил истинно патриотическое рвение…

– …Так кто же с кем расплачивался стихами? – наконец-то до меня донесся генеральский голос. – Вы с Молчановым или Молчанов с вами?

– Коннопионер со мной, коннопионер, ваше высокопревосходительство. То и человек мой подтвердить может, и станционный смотритель в любое время.

– Да, они ваши слова подтверждают, – согласился Бенкендорф, посмотрев в какие-то свои бумаги. – Однако Молчанов утверждает обратное.

– Он бутылку рому у смотрителя купил да один и высосал ее, потому что в меня уж и не лезло.

– Молчать! – гаркнул жандармский верховный вождь.

Замолчали мы оба. И молчали, пока Бенкендорф не обрел прежнего холодного величия.

– Теперь – о надписи «На 14 декабря». Она не принадлежит ни Пушкину, ни вам, ни Молчанову. Сие установлено. Кому же она принадлежит?

– Не ведаю, ваше высокопревосходительство. Я ее с этой надписью и выиграл.

– Кому вы давали читать сей стихотворный памфлет?

– Никому. Может, Молчанов кому давал, ваше высокопревосходительство?

– Перестаньте, Олексин. Перестаньте перекладывать на достойного офицера свое беспутство. Знаете, как вас полковой командир охарактеризовал? – Генерал извлек очередную бумажку и зачитал почти с выражением: – «Картежник и бретер, игрок и дуэлянт». Куда ближе к действительности, нежели старческие сантименты Инзова. А потому в последний раз задаю два вопроса. В последний! Первый вопрос: когда именно Александр Пушкин попросил вас припрятать свой стихотворный антиправительственный манифест? До бунта на Сенатской площади или после оного? И второй: кто и когда написал поверх стихов «Андрей Шенье» слова «На 14 декабря»?

– Ваше высокопревосходительство, я…

– Я не спрашиваю вас более!.. – сурово оборвал меня Бенкендорф. – Я дал вам последний шанс подумать о своем будущем. В переводе на общедоступный офицерский язык – подумать о собственной шкуре. Собственной, Олексин, а не своих кишиневских приятелей, уразумейте же это наконец. Ступайте!

Я вскочил с кресла,