Фернандо Магеллан. Том 1 - Игорь Валерьевич Ноздрин

Магеллан прикинуть и оценить, какое оставит наследство, сколько он оставит? Пока одному только небу известно, будет ли он через год нищим или одним из богатейших людей на свете. Ведь все его состояние заключается лишь в договоре с королем. Если задуманное предприятие удастся, если он найдет легендарный пролив, проникнет на Молуккские острова, вывезет оттуда драгоценную кладь, тогда, выехав бедным искателем приключений, возвратится с Севилью Крезом. Если он откроет в пути новые острова, его сыновьям и внукам, в придачу ко всем богатствам, достанется еще и наследственный титул наместника. Если же расчет окажется неверным, если суда пойдут ко дну – его жене и детям, чтобы не умереть с голоду, придется стоять на церковной паперти с протянутой рукой, моля верующих о подаянии. Исход – во власти высших сил, тех, что правят ветром и волнами. И Магеллан, как благочестивый католик, заранее смиренно покоряется неисповедимой воле Господней. Раньше, чем к людям и правительству, это глубоко волнующее завещание обращается ко „всемогущему Господу, повелителю нашему, чьей власти нет ни начала, ни конца“. Свою последнюю волю Магеллан изъявляет, прежде всего, как верующий католик, затем – как дворянин и только в самом конце завещания – как супруг и отец.

Но в дела благочестия человек Магелланова склада никогда не вносит неясности или сумбура. С тем же удивительным искусством все предвидеть он обращается мыслью к вечной жизни. Все возможности предусмотрены и старательно подразделены. „Когда мое земное существование завершится и начнется для меня жизнь вечная, – пишет он, – я бы хотел быть похороненным в Севилье, в монастыре Санта-Мария де ла Виктория, в отдельной могиле“. Если же смерть постигнет его в пути, и нельзя будет доставить тело на родину, то „пусть праху моему уготовят место последнего успокоения в ближайшем храме пресвятой Богородицы“. Благочестиво и вместе с тем точно распределяет этот набожный христианин суммы, предназначенные на богоугодные дела. Одна десятая часть обеспеченной ему по договору двадцатой доли всех прибылей должна быть разделена поровну между монастырями Санта-Мария де ла Виктория, Санта-Мария Монсерра и Сан-Доминго в Опорто; тысяча мораведисов уделяется севильской часовне, где он причастился перед отплытием и где после благополучного возвращения, с помощью Божией, надеется причаститься снова. Один реал серебром он завещает на Крестовый поход, другой – на выкуп христианских пленников из рук неверных, третий – дому призрения прокаженных, четвертый и пятый – госпиталю для чумных больных и приюту святого Себастьяна, дабы те, кто получит эту лепту, „молились Господу Богу за спасение моей души“. Тридцать заупокойных обеден должны отслужить у его тела и столько же – через тридцать дней после похорон в церкви Санта-Мария де ла Виктория. Далее он приказывает ежегодно „в день моего погребения выдавать трем беднякам одежду: каждому из них камзол серого сукна, шапку, рубаху и пару башмаков, дабы они молились за спасение моей души. Я хочу, чтобы в этот день не только троих бедняков кормили досыта, но еще и двенадцать других, дабы они молили Господа за мою душу, а также прошу жертвовать золотой дукат на раздачу милостыни за души томящихся в чистилище“.

После того, как Церкви уделена столь значительная доля его наследства, невольно ждешь, что последние распоряжения коснутся, наконец, жены и детей. Но, оказывается, этот глубоко религиозный человек трогательно озабочен судьбой своего невольника Энрике. „Со дня моей смерти пленник мой и невольник Энрике, уроженец города Малакки, двадцати шести лет от роду, освобождается от рабства или подчинения и волен поступать и действовать, как ему заблагорассудится. Далее, я хочу, чтобы из моего наследства десять тысяч мораведисов были выданы ему во вспомоществование. Эту сумму я назначаю ему потому, что он стал христианином и будет молиться Богу за спасение моей души“.

Только теперь, отдав дань заботам о загробной жизни и предуказав „добрые дела, которые даже за величайшего грешника явятся заступниками на Страшном суде“, Магеллан в своем завещании обращается к семье. Но и здесь заботам о житейских делах предшествуют распоряжения, касающиеся нематериальных вопросов: сохранения его герба и дворянского звания. Вплоть до второго и третьего поколения указывает Магеллан, кому быть носителем его герба, на тот случай, если его сын не переживет отца (вещее предчувствие). Он стремится к бессмертию не только как христианин, но и как дворянин. Лишь после этих заветов Магеллан переходит к распределению своего, пока еще носимого ветрами по волнам, наследства между женой и детьми; адмирал подписывает документ твердым, крупным, таким же прямым, как и он сам, почерком: Фернандо де Магелланес».

Не следует преувеличивать религиозность мореплавателя. Документ составлен в традициях эпохи торжества инквизиции, в расчете на то, что будет прочитан посторонними людьми. Щедрые дары монастырям и церквам, представлявшие десятую часть ожидаемого дохода, все равно были бы выплачены наследниками. Писанные вилами на воде суммы легко завещать и дарить. Пять серебряных реалов на Крестовый поход, один золотой дукат на раздачу ежегодной милостыни, одежда для трех бедняков и прочее – отнюдь не щедрые дары даже для захудалого дворянина, а не то, что для адмирала, кавалера ордена Святого Георгия. Будущий Крез жертвует ежегодно на помин души не более двух золотых монет!

Завещание говорит о скупости и купеческой расчетливости. Торговец и воин – характерные черты рыцаря эпохи Великих географических открытий, человека новой формации, несущей в себе элементы капиталистического способа производства.

* * *

Заканчивалось снаряжение экспедиции. Трюмы кораблей доверху набили продовольствием, а на берегу вновь и вновь появлялись крестьянские повозки. Пастухи пригоняли скот. Флотилия закупила семь коров, дюжину овец и распределила по крупным кораблям. Из жестяных отстойников потянуло смрадом, запахло хлевом. По утрам матросов будили крикливые петухи, кудахтали куры, высиживавшие яйца. Гулко мычали из утробы каравелл коровы, визжали свиньи. В тесноте проходов собаки поджимали хвосты, гадили на палубы. Вахтенные смывали нечистоты, но въедливый запах глубоко проникал в доски. Крупные коты вылезали на воздух, жмурились на солнце, шипели, делили территорию. Матросы от безделья стравливали кошек, наслаждались дракой.

Офицеры торопили адмирала с отплытием, желали скорее разбогатеть, позабавиться на островах. Магеллан сдерживал нетерпеливых соратников, заготавливал провиант впрок. В отличие от Колумба, доверившего снаряжение экспедиции братьям Пинсонам, он сам вникал в мелочи. Шлюпка «Тринидада» под адмиральским флагом шныряла между судов, денно и нощно следила за исполнением приказов. Иногда командующий не гнушался зуботычинами, демонстрировал редкое умение мгновенно подавлять сопротивление. Однако чаще наказывал через боцманов и штурманов, назначал количество ударов плетьми.

Приближалась середина сентября, Магеллан не спешил поднять паруса. Испанцы негодовали, ломали головы над